Российский общеобразовательный портал
Российский общеобразовательный портал
Министерство образования и науки РФ
ГлавнаяКаталогДобавить ресурс Поиск по каталогу: простой / расширенный
Коллекция: исторические документы Коллекция: исторические документы Коллекция: мировая художественная культураКоллекция: русская и зарубежная литература для школыМузыкальная коллекцияКоллекция: естественнонаучные экспериментыКоллекция: право в сфере образованияКоллекция: диктанты - русский языкКоллекция: история образованияКоллекция по зоологии

Каталог ресурсов » X в. » ДОКУМЕНТЫ


Былины киевского цикла
Былины относятся к героическому эпическому жанру русского фольклора. Былины «Киевского цикла» повествуют о подвигах древнерусских богатырей и отражают исторические события времени правления Владимира Святого и его правнука Владимира Мономаха (слившихся в образ Владимира Красное Солнышко). Прототипами ряда былинных героев стали реальные личности. Некоторые сюжеты посвящены успешной борьбе Руси с кочевниками. По сей день остается дискуссионным вопрос о происхождении былин как жанра. Описываемые в них события относятся к периоду X—XI вв., и традиционно возникновение былин датируют домонгольским периодом. Тот факт, однако, что былины являются сугубо русским жанром (т. е. отсутствуют в украинском и белорусском фольклоре), заставляет предположить, что они возникли в период после разделения этих трех этносов — не ранее XIV в.
 
Тема внутренняя политика, военное дело, общество
Исторический период Средневековье
Тип исторического источника Письменный источник
Территория Киевская Русь
Народ славяне, печенеги, половцы, татары
Персоналии Владимир Святославич, великий князь киевский; Владимир Всеволодович Мономах, великий князь киевский; Илья Муромец; Алеша Попович; Добрыня Никитич
Язык оригинала русский
Библиография

Сборники Кирши Данилова / Под ред. П.Н. Шеффера. — СПб., 1901; Данилов Кирша. Древние российские стихотворения. — М.; Л., 1958; Песни, собранные П.Н. Рыбниковым. Т. 1—3. 2-е изд. — М., 1909—1910; Песни, собранные П.В. Киреевским. Ч. 1. Вып. 1—4. 2-е изд. — М., 1868—1879; Ч. 2—3. Вып. 5—10. — М., 1864—1870; Русское народное поэтическое творчество. Т. 1—2. — М.; Л., 1953—1956; Ухов П.Д. Былины. — М., 1957; Пpoпп В.Я., Путилов Б.Н. Былины. Т. 1—2. — М., 1958.

Астахова А.М. Русский былинный эпос на Севере. — Петрозаводск, 1948; Буслаев Ф.И. Народная поэзия. — СПб., 1887; Веселовский А.Н. Южнорусские былины. [Т.] 1—2. — СПб., 1881; [Т.] 3—11. — СПб., 1884; Дашкевич Н.П. К вопросу о происхождении русских былин. — Киев, 1883; Жданов И.Н. Русский былинный эпос. — СПб., 1895; Лобода А.М. Русские былины о сватовстве. — Киев, 1904; Миллер В. Экскурсы в область русского народного эпоса. — М., 1892; Миллер В. Очерки русской народной словесности. Т. 1—3. — М., 1897—1924; Пропп В.Я. Русский героический эпос. — М., 1958; Скафтымов А.П. Поэтика и генезис былин. Очерки. — Саратов, 1924.

Образовательный уровень основная школа
Источники Илья Муромец. — М.; Л., 1958. — (Серия «Литературные памятники».).
Изобр. — «Википедия».


Боян. Худ. В. Васнецов. Холст, масло. 303 х 408. 1910. ГРМ












































Илья Муромец в ссоре с Владимиром

Славныя Владымир стольне-киевской
Собирал-то он славный почестен пир
На многих князей он и бояров,
Славных сильныих могучиих богатырей;
А на пир ли-то он не позвал
Стараго казака Ильи Муромца.
Старому казаку Илье Муромцу
За досаду показалось-то великую,
И он не знает, что ведь сделати
Супротив тому князю Владымиру.
И он берет-то как свой тугой лук розрывчатой,
А он стрелочки берет каленыи,
Выходил Илья он да на Киев-град
И по граду Киеву стал он похаживать
И на матушки Божьи церкви погуливать.
На церквах-то он кресты вси да повыломал,
Маковки он золочены вся повыстрелял.
Да кричал Илья он во всю голову,
Во всю голову кричал он громким голосом:
«Ай же пьяницы вы, голюшки кабацкии!
Да и выходите с кабаков, домов питеиныих,
И обирайте-тко вы маковки да золоченыи,
То несите в кабаки, в домы питейные,
Да вы пейте-тко да вина досыта».
Там доносят-то ведь князю да Владымиру:
«Ай Владымир-князь да стольнё-киевской!
А ты ешь да пьешь да на честном пиру,
А как старой-от казак да Илья Муромец
Ён по городу по Киеву похаживат,
Ён на матушки Божьи церкви погуливат,
На Божьих церквах кресты повыломил,
А все маковки он золоченыи повыстрелял;
А й кричит-то ведь Илья он во всю голову,
Во всю голову кричит он громким голосом:
„Ай же пьяници вы, голюшки кабацкии!
И выходите с кабаков домов питейныих,
И обирайте-тко вы маковки да золоченыи,
Да и несите в кабаки в домы питейные
Да вы пейте-тко да вина досыта“».
Тут Владымир-князь да стольнё-киевской,
И он стал, Владымир, дума думати,
Ему как-то надобно с Ильей помиритися.
И завел Владымир-князь да стальнё-киевской,
Он завел почестен пир да и на другой день.
Тут Владымир-князь да стольнё-киевской
Да'ще он стал да и дума думати:
«Мне кого послать будет на пир позвать
Того старого казака Илью Муромца?
Самому пойти мне-то Владымиру не хочется.
А Опроксия послать, то не к лицу идет».
Й он как шол-то по столовой своей горенке,
Шол-то он о столики дубовыи,
Становился супротив молодого Добрынюшки,
Говорил Добрыни таковы слова:
«Ты молоденькой Добрынюшка, сходи-тко ты
К старому казаке к Ильи Муромцу,
Да зайди в полаты белокаменны,
Да пройди-тко во столовую во горенку,
На пяту-то дверь ты порозмахивай,
Еще крест клади да й по писаному,
Да й поклон веди-тко по ученому,
А й ты бей челом да низко кланяйся
А й до тых полов и до кирпичныих,
А й до самой матушки сырой-земли
Старому казаке Ильи Муромцу,
Говори-тко Ильи ты да таковы слова:
„Ай ты, старыя казак да Илья Муромец!
Я пришол к тобе от князя от Владымира
И от Опраксии от королевичной,
Да пришол тобе позвать я на почестен пир“».
Молодой-то Добрынюшка Микитинец
Ён скорешенько-то стал да на резвы ноги,
Кунью шубоньку накинул на одно плечко,
Да он шапочку соболью на одно ушко,
Выходил он со столовою со горенки,
Да й прошол полатой белокаменной,
Выходил Добрыня он на Киев-град,
Ён пошол-то как по городу по Киеву,
Пришол к старому казаке к Илье Муромцу
Да в его полаты белокаменны,
Ен пришол как в столовую во горенку,
На пяту-то он дверь да порозмахивал,
Да он крест-от клал по писаному,
Да й поклоны вел да по-ученому,
А'ще бил-то он челом да низко кланялся
А й до тых полов и до кирпичныих
Да й до самой матушки сырой-земли,
Говорил-то он Илье да таковы слова:
«Ай же братец ты мой да крестовый,
Старыя казак да Илья Муромец!
Я к тоби послан от князя от Владымира,
От Опраксы королевичной,
А й позвать тобя да й на почестен пир».
Еще старый-от казак да Илья Муромец
Скорешенько ставал он на резвы ножки,
Кунью шубоньку накинул на одно плечко,
Да он шапоньку соболью на одно ушко,
Выходили со столовыи со горенки,
Да прошли они полатой белокаменной,
Выходили-то они на стольний Киев-град,
Пошли оны ко князю к Владымиру
Да й на славный-от почестен пир.
Там Владымир князь да стольнё-киевской
Он во горенки да ведь похаживал,
Да в окошечко он, князь, посматривал,
Говорит-то со Опраксой королевичной:
«Подойдут ли ко мне как два русскиих богатыря
Да на мой-от славный на почестен пир?»
И прошли они в полату в белокаменну,
И взошли они в столовую во горенку.
Тут Владымир-князь да стольнё-киевской
Со Опраксией да королевичной
Подошли-то они к старому казаке к Илье Муромцу,
Они брали-то за ручушки за белыи,
Говорили-то они да таковы слова:
«Ай же старыя казак ты, Илья Муромец!
Твоё местечко было да ведь пониже всих,
Топерь местечко за столиком повыше всих!
Ты садись-ко да за столик за дубовыи».
Тут кормили его ествушкой сахарнею,
А й поили питьицем медвяныим.
Они тут с Ильей и помирилися.


Отношения богатырей русских Данилы Ловчанина, Ставра Годиновича, Суханьши Замантьева, Чурилы, Ивана Гостиного сына, Михайлы Даниловича и особенно Ильи Муромца с князем Владимиром были, как известно, довольно сложными, драматичными, весьма далекими от идиллии. Причины конфликтов могли быть самыми разнообразными: и коварство, и жестокость князя, и неосторожное слово богатырей на пиру у него. Но в случае с Ильей Муромцем речь идет не об отдельном эпизоде, а о постоянном конфликте, отголоски которого мы встретим во всех былинах. Уже первая поездка в Киев влечет за собой столкновение с князем, а в былине «Илья Муромец и Идолище» богатырь признается, что за тридцать лет службы князю киевскому он не получил от него и куска хлеба мягкого. Поэтому возникновение отдельного былинного сюжета «Илья Муромец в ссоре с Владимиром» глубоко закономерно. Илья Муромец, не приглашенный на княжеский пир — как само приглашение, так и место на пиру свидетельствовали о степени уважения и признания, — бросает князю прямой вызов и устраивает свой пир для голей кабацких, для всей киевской бедноты и голи.



Илья Муромец и Соловей-разбойник

Из того ли то из города из Мурома,
Из того села да Карачарова
Выезжал удаленький дородный добрый молодец.
Он стоял заутреню во Муроме,
А и к обеденке поспеть хотел он в стольный Киев-град.
Да и подъехал он ко славному ко городу к Чернигову.
У того ли города Чернигова
Нагнано-то силушки черным-черно,
А и черным-черно, как черна ворона.
Так пехотою никто тут не прохаживат,
На добром коне никто тут не проезживат,
Птица черный ворон не пролётыват,
Серый зверь да не прорыскиват.
А подъехал как ко силушке великоей,
Он как стал-то эту силушку великую,
Стал конем топтать да стал копьем колоть,
А и побил он эту силу всю великую.
Он подъехал-то под славший под Чернигов-град,
Выходили мужички да тут черниговски
И отворяли-то ворота во Чернигов-град,
А и зовут его в Чернигов воеводою.
Говорит-то им Илья да таковы слова:
«Ай, же мужички да вы черниговски!
Я не иду к вам во Чернигов воеводою.
Укажите мне дорожку прямоезжую,
Прямоезжую да в стольный Киев-град».
Говорили мужички ему черниговски:
«Ты, удаленький дородный добрый молодец,
Ай ты, славный богатырь да святорусский!
Прямоезжая дорожка заколодела,
Заколодела дорожка, замуравила.
А и по той ли по дорожке прямоезжею
Да и пехотою никто да не прохаживал,
На добром коне никто да не проезживал.
Как у той ли то у Грязи-то у Черноей,
Да у той ли у березы у покляпыя,
Да у той ли речки у Смородины,
У того креста у Леванидова
Сидит Соловей-разбойник на сыром дубу,
Сидит Соловей-разбойник Одихмантьев сын.
А то свищет Соловей да по-соловьему,
Он кричит, злодей-разбойник, по-звериному.
И от его ли то от посвиста соловьего,
И от его ли то от покрика звериного
Те все травушки-муравы уплетаются,
Все лазоревы цветочки осыпаются,
Темны лесушки к земле все приклоняются,
А что есть людей — то все мертвы лежат.
Прямоезжею дороженькой — пятьсот есть верст,
А и окольноей дорожкой — цела тысяча.
Он спустил добра коня да богатырского,
Он поехал-то дорожкой прямоезжею.
Его добрый конь да богатырский
С горы на гору стал перескакивать,
С холмы на холмы стал перемахивать,
Мелки реченьки, озерка промеж ног пускал.
Подъезжает он ко речке ко Смородине,
Да ко тоей он ко Грязи он ко Черноей,
Да ко тою ко березе ко покляпыя,
К тому славному кресту ко Леванидову.
Засвистал-то Соловей да по-соловьему,
Закричал злодей-разбойник по-звериному
Так все травушки-муравы уплеталися,
Да и лазоревы цветочки осыпалися,
Темны лесушки к земле все приклонилися.
Его добрый конь да богатырский
А он на корни да спотыкается —
А и как старый-от казак да Илья Муромец
Берет плеточку шелковую в белу руку,
А он бил коня да по крутым ребрам,
Говорил-то он, Илья, таковы слова:
«Ах ты, волчья сыть да и травяной мешок!
Али ты идти не хошь, али нести не можь?
Что ты на корни, собака, спотыкаешься?
Не слыхал ли посвиста соловьего,
Не слыхал ли покрика звериного,
Не видал ли ты ударов богатырскиих?»
А и тут старыя казак да Илья Муромец
Да берет-то он свой тугой лук разрывчатый.
Во свои берет во белы он во ручушки.
Он тетивочку шелковеньку натягивал,
А он стрелочку каленую накладывал,
Он стрелил в того-то Соловья-разбойника,
Ему выбил право око со косицею,
Он спустил-то Соловья да на сыру землю,
Пристегнул его ко правому ко стремечку булатному,
Он повез его по славну по чисту полю,
Мимо гнездышка повез да соловьиного.
Во том гнездышке да соловьиноем
А случилось быть да и три дочери,
А и три дочери его любимыих.
Больша дочка — эта смотрит во окошечко косявчато,
Говорит она да таковы слова:
«Едет-то наш батюшка чистым полем,
А сидит-то на добром коне,
А везет он мужичища-деревенщину
Да у правого у стремени прикована».
Поглядела как другая дочь любимая,
Говорила-то она да таковы слова:
«Едет батюшка раздольицем чистым полем,
Да и везет он мужичища-деревенщину
Да и ко правому ко стремени прикована».
Поглядела его меньша дочь любимая,
Говорила-то она да таковы слова:
«Едет мужичище-деревенщина,
Да и сидит мужик он на добром коне,
Да и везет-то наша батюшка у стремени,
У булатного у стремени прикована —
Ему выбито-то право око со косицею».
Говорила-то и она да таковы слова:
«А и же мужевья наши любимые!
Вы берите-ко рогатины звериные,
Да бегите-ко в раздольице чисто поле,
Да вы бейте мужичища-деревенщину!»
Эти мужевья да их любимые,
Зятевья-то есть да соловьиные,
Похватали как рогатины звериные,
Да и бежали-то они да и во чисто поле
Ко тому ли к мужичище-деревенщине,
Да хотят убить-то мужичища-деревенщину.
Говорит им Соловей-разбойник Одихмантьев сын:
«Ай же зятевья мои любимые!
Побросайте-ка рогатины звериные,
Вы зовите мужика да деревенщину,
В свое гнездышко зовите соловьиное,
Да кормите его ествушкой сахарною,
Да вы пойте его питьецом медвяныим,
Да и дарите ему дары драгоценные!»
Эти зятевья да соловьиные
Побросали-то рогатины звериные,
А и зовут мужика да и деревенщину
Во то гнездышко да соловьиное.
Да и мужик-то деревенщина не слушался,
А он едет-то по славному чисту полю
Прямоезжею дорожкой в стольный Киев-град.
Он приехал-то во славный стольный Киев-град
А ко славному ко князю на широкий двор.
А и Владимир-князь он вышел со Божьей церкви,
Он пришел в палату белокаменну,
Во столовую свою во горенку,
Он сел есть да пить да хлеба кушати,
Хлеба кушати да пообедати.
А и тут старыя казак да Илья Муромец
Становил коня да посередь двора,
Сам идет он во палаты белокаменны.
Проходил он во столовую во горенку,
На пяту он дверь-то поразмахивал,
Крест-от клал он по-писаному.
Вел поклоны по-ученому,
На все на три, на четыре на сторонки низко кланялся,
Самому князю Владимиру в особину,
Еще всем его князьям он подколенныим.
Тут Владимир-князь стал молодца выспрашивать:
«Ты скажи-тко, ты откулешний, дородный добрый

молодец,

Тебя как-то, молодца, да именем зовут,
Величают, удалого, по отечеству?»
Говорил-то старыя казак да Илья Муромец:
«Есть я с славного из города из Мурома,
Из того села да Карачарова,
Есть я старыя казак да Илья Муромец,
Илья Муромец да сын Иванович».
Говорит ему Владимир таковы слова:
«Ай же старыя казак да Илья Муромец!
Да и давно ли ты повыехал из Мурома
И которою дороженькой ты ехал в стольный

Киев-град?»

Говорил Илья он таковы слова:
«Ай ты славный Владимир стольно-киевский!
Я стоял заутреню христосскую во Муроме.
А и к обеденке поспеть хотел я в стольный Киев-град,
То моя дорожка призамешкалась.
А я ехал-то дорожкой прямоезжею,
Прямоезжею дороженькой я ехал мимо-то

Чернигов-град,

Ехал мимо эту Грязь да мимо Черную,
Мимо славну реченьку Смородину,
Мимо славную березу ту покляпую,
Мимо славный ехал Леванидов крест».
Говорил ему Владимир таковы слова:
«Ай же мужичища — деревенщина,
Во глазах, мужик, да подлыгаешься,
Во глазах, мужик, да насмехаешься!
Как у славного у города Чернигова
Нагнано тут силы много множество.
То пехотою никто да не прохаживал
И на добром коне никто да не проезживал,
Туда серый зверь да не прорыскивал,
Птица черный ворон не пролетывал.
А и у той ли то у Грязи-то у Черноей,
Да у славноей у речки у Смородины,
А и у той ли у березы у покляпыя,
У того креста у Леванидова Соловей
Сидит разбойник Одихмантьев сын.
То как свищет Соловей да по-соловьему,
Как кричит злодей-разбойник по-звериному —
То все травушки-муравы уплетаются,
А лазоревы цветочки прочь осыпаются,
Темны лесушки к земле все приклоняются,
А что есть людей — то все мертвы лежат».
Говорил ему Илья да таковы слова:
«Ты, Владимир-князь да стольно-киевский!
Соловей-разбойник на твоем дворе.
Ему выбито ведь право око со косицею,
И он ко стремени булатному прикованный».
То Владимир-князь-от стольно-киевский
Он скорешенько вставал да на резвы ножки,
Кунью шубоньку накинул на одно плечко,
То он шапочку соболью на одно ушко,
Он выходит-то на свой-то на широкий двор
Посмотреть на Соловья-разбойника.
Говорил-то ведь Владимир-князь да таковы слова:
«Засвищи-тко, Соловей, ты по-соловьему,
Закричи-тко ты, собака, по-звериному».
Говорил-то Соловей ему разбойник Одихмантьев сын:
«Не у вас-то я сегодня, князь, обедаю,
А не вас-то я хочу да и послушати.
Я обедал-то у старого казака Ильи Муромца,
Да его хочу-то я послушати».
Говорил-то как Владимир-князь да стольно-киевский:
«Ай же старыя казак ты Илья Муромец!
Прикажи-тко засвистать ты Соловья

да и по-соловьему,

Прикажи-тко закричать да по-звериному».
Говорил Илья да таковы слова:
«Ай же Соловей-разбойник Одихмантьев сын:
Засвищи-тко ты во полсвиста соловьего,
Закричи-тко ты во полкрика звериного».
Говорил-то ему Соловей Разбойник Одихмантьев сын:
«Ай же старыя казак ты Илья Муромец!
Мои раночки кровавы запечатались,
Да не ходят-то мои уста сахарные,
Не могу я засвистать да и по-соловьему,
Закричать-то не могу я по-звериному.
А и вели-тко князю ты Владимиру
Налить чару мне да зелена вина.
Я повыпью-то как чару зелена вина —
Мои раночки кровавы поразойдутся,
Да и уста мои сахарны порасходятся,
Да тогда я засвищу да по-соловьему,
Да тогда я закричу да по-звериному».
Говорил Илья тут князю он Владимиру:
«Ты, Владимир-князь да стольно-киевский,
Ты поди в свою столовую во горенку,
Наливай-то чару зелена вина.
Ты не малую стопу — да полтора ведра,
Подноси-тко к Соловью к Разбойнику».
То Владимир-князь да стольно-киевский,
Он скоренько шел в столову свою горенку,
Наливал он чару зелена вина,
Да не малу он стопу — да полтора ведра,
Разводил медами он стоялыми,
Приносил-то он ко Соловью-разбойнику.
Соловей-разбойник Одихмантьев сын
Принял чарочку от князя он одной ручкой,
Выпил чарочку ту Соловей одним духом.
Засвистал как Соловей тут по-соловьему,
Закричал разбойник по-звериному —
Маковки на теремах покривились,
А околенки во теремах рассыпались.
От него, от посвиста соловьего,
А что есть-то людушек — так все мертвы лежат.
А Владимир-князь-от стольно-киевский,
Куньей шубонькой он укрывается.
А и тут старый-от казак да Илья Муромец,
Он скорешенько садился на добра коня,
А и он вез-то Соловья да во чисто поле,
И он срубил ему да буйно голову.
Говорил Илья да таковы слова:
«Тебе полно-тко свистать да по-соловьему,
Тебе полно-тко кричать да по-звериному,
Тебе полно-тко слезить да отцов-матерей,
Тебе полно-тко вдовить да жен молодыих,
Тебе полно-тко смущать-то сиротить да малых

детушек!»

А тут Соловью ему и славу поют.
А и славу поют ему век по веку!



Исцеление Ильи Муромца

Ай во славном было городи во Муроми,
Ай во том было сели да во Качарови,
Там ведь жил-то был богатой-от хресьянин-от,
Ай богатой-от хресьянин-от Иван да Тимофеёвич.
Ему дал-то Господь сына единого,
Ай единого сына-та любимого
Ай по имени — Илеико сын Ивановиць.
Ише стал-то Илья у их пяти годов, —
Шьто сидит-то он, да всё не ходит он;
Ише стал-то Илья да десети годов, —
А не служат у ево всё ножки резвыя;
Ише стал-то Илья и двадцети годов, —
Не несут-то ево всё ножки резвыя;
Ише стал-то Илья и тридцети годов, —
Не несут-то всё, не служат ножки резвыя.
На печаль-то пали ево родители:
«Шьто едино у нас цядышко убогоё,
Да убого моё цядышко, безногоё!»
Как пошли-то Иван свет Тимофеёвиць,
Со своей-то пошол да с молодой жоной,
На цяжолу-то пошли да на роботушку,
Ай на ту ли на цежолу — хлебопашество;
Посадили своего цяда любимаго,
Ай любимого цядышка, всё милого,
Ай того ли Илью да свет Ивановиця,
Посадили на кирпишну всё на печоцьку;
Говорили они ёму таки слова:
«Ай сиди ты до нас, нешевелимой будь,
Не пади-косе ты, да не убейсе ты».
Он немного посидел-то посьле батюшка,
Да пришли к ёму калики под окошоцько:
«Уж ты гой еси, ты цядышко единоё,
Ты едино, ты цадышко любимоё,
А по имени ты всё Илья ты всё,
По очетесьву да всё Ивановиць!
Ты подай-ко ты милосьтину спасёную,
Ай напой-косе нас да пивом хмельниим,
Хмельниим да пивом сладкиим».
Говорил-то Илья, скоро ответ держал,
Отвечает скорёшенько Ивановиць:
«Уж вы гой еси, мой милы калики вы,
Перехожия спасёны, переброжия!
Вы зайдите-ко, подите вы ведь в дом ко мне».
Заходили калики ише в дом к ёму.
Говорил-то Илья да он таки реци,
Шьчо Ивановиць-от да со сьлёзами он:
«Перехожи вы калики, переброжия,
Я бы рад-то вам подать я милосьтинку всё спасеную:
У моёго-то у родного у батюшка
Езь довольнё у ево всё золотой казны,
Шьчо прископлёна казна, всё присодвигнута, —
Не могу сойти со печки со кирписьнёю».
Говорили калики перехожия:
«Ты как дай хошь нам напитьце пива сладкого».
«Есть у батюшки-то пива всё ведь боцьками, —
Не могу сойти со пецьки со кирпишною».
Говорят-то всё калики перехожия,
Перехожии калики, переброжии:
«Ты сойди, сойди, Илья, со печки со кирпишьною».
«Я сижу, братци, на пецьки я единой день, —
Не могу ходить на ножоцьках я тридцеть лет».
Говорят ёму калики перехожия:
«Росьтени-ко ты, росправь свои-ти ножки резвыя,
Ты сойди теперь со пецьки — они понесут тебя,
Понесут тебя, удёржат ножки резвыя».
Он росправил на печки ножки резвыя, —
У ево ведь резвы ножоцьки всё росьтенулисе;
Походил же он со печки со кирпичною, —
У ево ведь резвы ножоцьки — как век ходил.
Он пошол-то скоро сам за золотой казной,
Подават-то каликам перехожиим;
Говорят ему калики, всё ответ держат:
«Не возьмём-то мы твоей всё золотой казны;
Принеси ты нас напитьце пива сладкого».
Нацидил, сходил на погрёб, цяшу пива сладкого,
Подаваёт всё каликам перехожиим,
Перехожим каликам, переброжим тут,
Подаваёт ведь он ото всей радосьти;
Он ведь кланеитце им всё до сырой земли,
До сырой ли до земли, до ихных резвых ног.
Они попили-то тут да пива сладкого,
И немного они цяши оставляли тут,
Оставляли они цяши, подают ему:
«Ты возьми у нас исьпей, да ты Илья же свет;
Посьле нашого питья — да мы скажом тебе —
Топерь будь-ко ты, Илья, да ты по имени,
Ишше будь-то ты свет да Мурамець,
Илья Мурамець да свет Ивановиць.
Каково ты во собе слышишь здоровьицё?»
«Я ведь слышу по собе — да теперь здрав совсим,
Теперь здрав-то совсем, всё здоровешенёк».
«Мы скажом теперь про то, тебе поведаём:
Принеси-ко ты ище пива другу цяшу».
Он всё рад бежать за пивом Илья Мурамець,
Илья Мурамець бежать да сын Ивановиць,
Нацидил-то он другу да пива сладкого,
Он принёс-то всё каликам перехожиим.
Исьпивали калики во другой након,
Оставляли ему да ту полцяши всё:
«Пей-ко ты, Илья, да Илья Мурамець.
Потому мы тебя назвали, шьчо — Мурамець,
Мы по-вашому зовём да всё по городу:
Ты живёшь всё во городи во Муроми».
Выпивал-то Илья да всё ись цяши тут.
Говорят ёму калики перехожия,
Перехожи калики, переброжия:
«Ты ведь слышишь ли в собе теперь каку силу?»
Отвечает Илья, да Илья Мурамець,
Илья Мурамець, да сын Ивановиць:
«Я ведь слышу-ту силушку в собе великую;
Кабы было кольцё в матушки в сырой-земли,
Я бы взял-то я сам бы единой рукой,
Поворотил бы всю матушку сыру-землю».
Ишше тут-то калики говорят да промежу собой:
«Как мы ведь силы-то тебе много дали —
Ай не будет носить-то тебя матушка сыра-земля».
Говорят калики перехожия:
«Принеси-ко нам пива во третей након».
Он принёс-то сходил да во третей након.
Ай ведь попили они, немного этот раз оставили.
«Допивай, — ёму сказали, — пиво сладкоё».
Он ведь допил у их да пиво сладкоё;
Говорят они ему всё таковы слова:
«Ты ведь много ли собе теперь имешь всё силушки,
Ай ты слышишь по своим-то могучим плецям?»
«Я ведь цюю в себе, слышу силы в половиночку:
В половины у миня всё силы сбавилось».
Говорят они ему всё таковы слова:
«Вели батюшку купить себе ты жеребёноцька,
Жеребёноцька купить, да шьчобы серого,
Шьчобы серого купить да на манер всё белого;
Ты ведь пой-косе своёго жеребёноцька,
Ты ведь пой его да на реки Муравенки,
Ай кататьце давай ты ему в трёх росах,
Как ты в трёх его росах: да во перьвой росы,
Во перьвой росы катай всё во Иваньскою,
Во второй росы катай ты во Петровською,
Во третей росы катай коня в Ильиньською;
Ты давай ему кататьце в зеленых лугах, —
Тебе будёт ведь конь-то служить правдой-верою:
Победять-то будёшь на кони, всё бить многих богатырей;
Ишше конь-от будёт всё товарыш твой
И топтать будёт ногами силу всё неверную,
Пособлять будёт тебе, любимому хозяину».
Ай ишше ёму калики-ти говорят тут,
Шьчо говорят-то тут да ёму всё россказывают:
«Ты теперь, посьле того-то заведи ты себе латы богатырьския,
По своей силы имей ты палицю тяжолую;
На коня-та ты наложь седёлышко да кипарисноё;
Ты ишше-то возьми-купи да плётку шолкову,
Плётку шолкову да все копьё-то брузаменьскоё,
Не забудь ты ише да сабли вострою,
Ты тово ишше ножа да всё булатного.
Ты возьми теперь себе положь какого-нибудь кушанья.
Отправляйсе ко батюшку всё на полё,
Ко своей-то ко родимой милой матушки;
Ты сьнеси-ко поди им пообедать-то,
Росскажи-косе им, да мы тебе сказали шьто».
Он ведь рад тому Илья-та был всё Мурамець,
Илья Мурамець рад да сын Ивановиць.
Походят-то калики, собираютце,
Говорили Ильи, да Ильи Мурамцю:
«Ты вше-то будёшь езьдить во чистом поли;
Во чистом-то поли тебе да сьмерть не писана, —
Ты не бойсе езьди по чисту полю».
Ишше тут-то калики-ти стали всё невидомо;
Он негде-то больше не завидял тут,
Не завидял тут, да они проць ушли.
Он скоро собирал да питьё, кушаньё,
Он понёс-то к родителю ко батюшку,
Ко тому ли к Ивану Тимофеёвичу,
К родной матушки да к Епесьтеньи к Олёксандровны.
Подошол он скорёхонько ко батюшку;
Увидал-то ево всё родной батюшко;
Ишше тут они да обрадели же,
Обрадели, тому да были рады-ти.
Он принёс-то им обед, да принёс кушаньё;
Он ведь сказыват своёму отцу-батюшку,
Он тому-ли Ивану Тимофеёвичу:
«Как пришли ко мне калики под окошоцько,
Закрычали у меня да под окошоцьком,
Запросили они милосьтины всё спасёною;
Я ведь так им отвечал, сьмело ответ держал:
„Не сойти, калики, с пецьки со кирпичною“.
Попросил-то их скорёшенько к собе я в дом.
Запросили напитьце у меня ведь пива тут,
Они пива-то хмельнёго всё сладкого;
Я принёс-то цяшу-ту полнёхоньку.
Не могли они допить, всё мне оставили:
„Допивай-ко ты, — сказали, — ис цяши —
и здоров будешь“.
Я повыпил всё ис цяши-то и здрав тут стал,
Я ведь здрав тут стал да здоровешенёк.
Наливал-то, приносил да я другу цяшу;
Выпивали-то ис той цяши да полавиночку;
Допивал-то я у их да цяшу всю до дна.
Говорят калики мне, да всё выспрашивают:
„Уж ты слышишь ли в собе силу великую?“
Я сказал-то им, скоро ответ держал:
„Я тут слышу в собе силушку великую:
Кабы было кольцё в земли великоё,
Я принялся был своей всё единой рукой,
Поворотил бы я матушку сыру-землю“.
Говорили мне они да изьвешшали тут:
„Не заносит тебя матушка сыра-земля,
Принеси, — мне говорят, — пива третью цяшу“.
Выпивали-то ис цяшы полавиночку.
Допивал-то я ведь цяроцьку ведь всю до дна.
Говорят-то мне калики, всё ответ держат:
„А велику ли ты силушку слышишь в собе теперече?“
Говорил-то я им да всё россказывал:
„Я тепере силу слышу в полавину всё“.
Говорили они да мне-ка всё про то:
„Ты пойдёшь к своёму ко родну батюшку, —
Ты скажи ему про то да всё поведай-ко:
Ай купил шьчобы тебе он жеребёночка,
Ай не серого шьчобы, да он не белого;
Ай под старось-ту он будёт-то как белой-от“.
Ай поить они велели ключевой водой,
Ай корьмить они пшеницёй белояровой,
Ай катать они велели, водить в трёх росах:
Во перьвой-то во росы они в Иваньчкою,
Во второй они в росы ево в Петровською,
Во третьей они росы ево в Ильиньскою,
„Ай тогда у тя будёт жеребёночек“.
Они велели мне-ка завесьти-то латы богатырьския,
Они палицю тяжолу по своим рукам,
На головушку мне шляпу сарачиньскую,
И велели мне-ка завесьти всё плёточку шолковую,
Да ишше мне-ка велели саблю вострую,
Да ишше мне-ка велели всё булатен нож,
Да ишше мне-ка велели-то востро копьё да брузаменьчкоё
Ай седёлышко велели кипарисного всё деревця».
Ай тут батюшко ево да тому рад он был,
Тому рад-то он был, весьма радешенёк,
Он бежал-то скорешенько тут, скоро из циста поля;
Он хвалу-то приносил Богу небесному,
Во-вторых-то он царицы, Божьёй матери,
Во-третьих-то всё калик да перехожиих:
«Они были у меня да не просты люди,
Не просты были люди, да всё сьвяты отцы:
Исьцелили у меня сына единого;
Заслужили у ёго ведь ноги резвыя».
Ай купил он ведь жеребёноцька,
Выбирал он по велёному да как по писаному;
По россказанному-то всё да дело делал тут,
Дело делал он да коня росьтил-то;
Он ведь дал за жеребёнка петьдесят рублей,
Он поил ево свежой всё ключовой водой,
Как ведь он корьмил пшеницёй белояровой,
Он водил ево да по ноцям в луга,
Он катал ево да всё во трех росах:
Во перьвой-то во росы катал Иваньскою,
Во второй-то во росы да во Петроською,
Во третей-то во росы да во Ильиньскою.
Тут ведь коницёк у их да стал побегивать,
На шелковой на узды да стал поскакивать.
Ише стал-то Илья Мурамець коницька объежживать;
Тут скакал-то ево всё как доброй конь,
Он повыше-то выскакивал лесу стояцего,
Он пониже-то облака ходечого,
Церес стены, церез башни перескакивал;
Он ведь речки-ти, озёра небольши-ти промеж ног скакал,
Ай большй-ти таки реки перескакивал.
Тут купил ведь Илья Мурамець да сын Ивановичь,
Он себе же завёл латы богатырьския,
По рукам-то купил палицю тяжолую,
Надевал-то на конёцек седёлышко всё кипарисноё,
Он ведь брал-то тут себе да копьё востроё,
Копьё востроё всё брузаменьчкоё,
Надевал-то он шляпу сарачиньскую,
Прибирал-то он в леву руку да плётку шолкову;
Он молился на востошну святу сторону,
Поклонялсэ родну батюшку во резвы ноги,
Родной матушки да во резвы ноги:
«Дай-ко, батюшка, мне всё благословленьицё,
Со родимой со моей да родной матушкой —
Назову я вас, родители, по имени:
Уж ты, батюшко Иван-свет Тимофеёвичь,
Родна матушка Епестемия-свет да Олёксандровна!
Пожелайте, порадейте всего доброго,
Всево доброго мне, всёго хорошого».
Говорили ёго цясны родители:
«Поежай-ко ты, нашо цядо милоё,
Тебя Бог благословит, цядо любимоё!
Тебе надоть уж ехать, тебе велёно,
Шьчо у тех тебе калик да перехожиих,
Перехожих всё калик да переброжиих.
Поежай, нашо родимо мило дитятко,
Поежай-косе теперь да во чисто полё;
Из циста поля приедь-ко в красён Киев-град,
Ко своему ты ко красному ко солнышку,
Всё ко ласкову князю ко Владимиру,
Шьчо о той ли ко кнегины к Опраксеи королевисьни;
Приежай-ко ты всё к им по-уцёному:
Уж ты крест-то клади да по писанному,
Ты поклон-от веди да по-учёному;
Ты ведь кланейсе своёму красну солнышку,
Ише ласковому князю всё Владимиру
Со кнегиной с Опраксеёй королевисьнёй;
Князьям-боярам всем ты низко кланейсе,
Всем солдатушкам, полкам ты новобраныим.
Всем своим-то ты богатырям всё поединьшицькам,
Обойдись-ко ты с яма всё по-учёному,
Ознакомляй-косе ты с има всё по-хорошому».
Он поехал-то в славен Киев-град;
Приежал-то всё ко князю ко Владимеру, —
Не приворачивал он всё да во чисто полё.
Сам приехал-то ко князю на широкой двор,
Соходил-то со добра коня скорешенько,
Он ведь шол-то всё да по-учёному:
Всем тут кланелсэ на сенях-то низёшенько:
«Пропусьтите, доведите-ко меня до красна солнышка,
До того миня до князя до Владимира».
Доводили ёго да тут близёхонько.
Он ведь крест кладет да по писанному,
Он поклон-от ведёт всё по-учоному
Он ведь молитце всё Спасу пречистому,
Он творит-то всё молитву-ту Исусову
Поклоняитце царицы, Божьёй матери;
Бьёт целом всё князю-ту Владимиру,
Он ведь той же кнегины Опраксеи королевисьни;
Поклоняитце князям-боярам тут
На четыре на вси да на стороноцьки.
Говорит-то он сам да он таки слова:
«Уж ты гой еси, красно моё солнышко,
А ведь ласковой князь да ты Владимир-свет!
Мне-ка съездить-то благослови-ко во чисто полё,
Мне прибрать в чистом поли себе дружиночку хоробрую, —
Послужить-то мне тебе да верой-правдою,
Верой-правдою тебе-ка неизменною —
Шьчо за те ли за Божьи церьквы соборныя,
Шьчо за те мне за монастыри спасеныя,
Шьчо за тебя-то за князя со кнегиною».
Всё слова-ти таки хороши князю полюбилисе,
Прилюбилисе слова ёму, пондравились.
Говорит-то князь Владимер стольнё-киевськой:
«Ты ведь цей такой учоной доброй молодець?
Ты скажи-ко, скажи про то, поведай мне:
Ишше как тебе ведь, доброй молодець, да звать по имени,
Зьвеличать тебя я буду из очетесьва;
Какого ты села, какого города,
Ай какого отца, какой ты матушки?»
Отвечаёт ёму скоро доброй молодець:
«Ай я города-та всё да я ведь Мурома,
Я села-то всё да я Качарова,
Ай по имени зовут миня да Илья Мурамець,
По отьци-то зьвеличают сын Ивановиць,
Ишше тот ли я богатырь сильнёй-от, могуцёй-от.
Благослови мне съезьдить во чисто полё, —
Сь неприятелём мне да поборотисе,
Ай со руськима богатырями мне да поздороватьце,
Поздороватьце мне да познакомитьце,
Мне прибрать себе дружиночьку мне храбрую,
Мне крестами-ти всё с има побрататьце».
Говорит-то князь Владимир таковы слова:
«Ай тибе-то, доброй молодець, да воля вольняя,
Воля вольняя тебе да путь широкая!
Поежай-ко во чотыре во вси стороны,
Поежай-ко ты ведь з Богом во чисто полё,
Находи-ко ты могуциих богатырей;
Приежай ко мне ис поля на поцесён пир.
Уж те быть надо всима во поли над богатырьми,
Надо всема-то быть да атаманами,
Роспоредителём быть, ты Илья Мурамець,
Казаком ты над има, да сын Ивановиць».
Он поехал тут да во чисто полё;
Он наехал богатырей в белых шатрах:
Во перьвых нашол Добрынюшку Никитича,
Во вторых нашол Алёшеньку Поповиця;
Он ведь тут с има скоро всё знакомитьце;
Он побраталсэ крестами золотыма тут,
Называёт их крестовыма всё братёлками.
Он нашол ише Дунаюшка Ивановича,
Называет-то крестовым он всё брателком;
Он ише нашол Самсона Сильнёго,
А нашол ведь он да Пересьмяку со племяньником,
Он нашол ише Чурила-сьвета Пленкова,
Он нашол ишше ведь Ваньку всё боярьского
По фамилеи его — да всё Залешанин,
Он нашол ише Ваньку генеральского.
Надо всима он был да атаман большой,
Потому был атаман большой — силушкой был он сильнее всех;
По-другому ише был, шьчо не написана-то
сьмерть да во чистом поли.
Говорят ёму богатыри да всё выспрашивают:
«Мы ведь как тебя теперь будём да звать по имени,
Зьвеличать-то как теперь мы из очетесьва?»
«Вы зовите миня да Илья Мурамець,
Хошь и так ише зовите: старой-от казак да Илья Мурамець,
Из очетесьва вы зьвеличайте сын Ивановиць».
Они стали по чисту полю да все поежживать,
Всю покорнось-ту держать да Ильи Мурамцю,
Ильи Мурамцю да сыну всё Ивановичу.
Ише тем старина ли вся и коньцилась.


В основе сюжета о чудесном исцелении Ильи Муромца, как отмечают исследователи, — широко распространенные народные сказки и легенды о сидне. Приурочение их к Илье Муромцу связано с желанием видеть начало биографии любимого героя, объяснить природу его неодолимой силы и непобедимости в бою. Эту неодолимую силу Илья Муромец получает или от Святогора, или от калик перехожих-переброжих, которые, по всей вероятности, и создали свой вариант сюжета этой замечательной былины.

«Сюжетом об исцелении, — отмечает А. М. Астахова, — открывается поэтическая биография Ильи Муромца. Поэтому в качестве отдельной былины данный сюжет почти не встречается, а, как правило, в соединении с другими былинами, предшествуя рассказу о каком-либо подвиге. Чаще всего сюжет об исцелении соединяется с былиной о Соловье-разбойнике, которая обычно передается исполнителями как рассказ о первой поездке богатыря. Сюжет об исцелении постоянно также входит в сводные былины об Илье Муромце, соединяющие несколько сюжетов цикла».

В публикуемом варианте — одном из самых полных — сюжет об исцелении представлен в качестве отдельной былины.



Илья Муромец и Идолище

Как сильноё могучо-то Иванищо,
Как он, Иванищо, справляется,
Как он-то тут, Иван, да снаряжается
Итти к городу еще Еросолиму,
Как Господу там Богу помолитися,
Во Ердань там реченки купатися,
В кипарисном деревци сушитися,
Господнёму да гробу приложитися.
А сильнё-то могучо Иванищо,
У ёго лапотци на ножках семи шелков,
Клюша-то у его ведь сорок пуд.
Как ино тут промеж-то лапотци поплетены
Каменья-то были самоцветныи.
Как меженный день, да шол он по красному солнышку,
В осённу ночь он шол по дорогому каменю самоцветному;
Ино тут это сильноё могучеё Иванищо
Сходил к городу еще Еросолиму,
Там Господу-то Богу он молился есть,
Во Ердань-то реченки купался он,
В кипарисном деревци сушился бы,
Господнему-то гробу приложился да.
Как тут-то он Иван поворот держал,
Назад-то он тут шел мимо Царь-от град.
Как тут было ещё в Цари-гради,
Наехало погано тут Идолищо,
Одолели как поганы вси татарева,
Как скоро тут святыи образа были поколоты,
Да в черны-то грязи были потоптаны,
В Божьих-то церквах он начал тут коней кормить.
Как это сильно могуче тут Иванищо
Хватил-то он татарина под пазуху,
Вытащил погана на чисто поле,
А начал у поганаго доспрашивать:
«Ай же ты, татарин, да неверный был!
А ты скажи, татарин, не утай себя:
Какой у вас, погано, есть Идолищо,
Велик ли-то он ростом собой да был?»
Говорит татарин таково слово:
«Как есть у нас погано, есть Идолищо,
В долину две сажени печатныих,
А в ширину сажень была печатная,
А головищо что ведь люто лохалищо,
А глазища что пивныи чашища,
А нос-от на роже он с локоть был».
Как хватил-то он татарина тут за руку,
Бросил он ёго в чисто полё,
А розлетелись у татарина тут косточки.
Пошол-то тут Иванищо вперед опять,
Идет он путем да дорожкою,
На стречу тут ему да стречается
Старый казак Илья Муромец:
«Здравствуй-ко ты, старый казак Илья Муромец!»
Как он ёго ведь тут еще здравствует:
«Здравствуй, сильноё могучо ты Иванищо!
Ты откуль идешь, ты откуль бредешь,
А ты откуль еще свой да путь держишь?»
«А я бреду, Илья еще Муромец,
От того я города Еросолима.
Я там был ино Господу Богу молился там,
Во Ердань-то реченки купался там,
А в кипарисном деревци сушился там,
Во Господнем гробу приложился был.
Как скоро я назад тут поворот держал,
Шол-то я назад мимо Царь-от град».
Как начал тут Ильюшенка доспрашивать,
Как начал тут Ильюшенка доведывать:
«Как все ли-то в Цари-гради по-старому,
Как все ли-то в Цари-гради по-прежному?»
А говорит тут Иван таково слово:
«Как в Цари гради-то нуньчу не по-старому,
В Цари гради-то нуньчу не по-прежному.
Одолели есть поганый татарева,
Наехал есть поганое Идолищо,
Святыи образа были поколоты,
В черный грязи были потоптаны,
Да во Божьих церквах там коней кормят».
«Дурак ты, сильноё могучо есть Иванищо!
Силы у тебя есте с два меня,
Смелости, ухватки половинки нет.
За первыя бы речи тебя жаловал,
За эты бы тебя й наказал
По тому-то телу по нагому.
Зачем же ты не выручил царя-то
Костянтина Боголюбова?
Как ино скоро розувай же с ног,
Лапотци розувай семи шелков,
А обувай мои башмачики сафьяныи.
Сокручуся я каликой перехожею».
Сокрутился е каликой перехожею,
Дават-то ему тут своего добра коня:
«На-ко, сильноё могучо ты Иванищо,
А на-ко ведь моего ты да добра коня!
Хотя ты езди ль, хоть водком води,
А столько еще, сильноё могучо ты Иванищо,
Живи-то ты на уловном этом местечки,
А живи-тко ты еще, ожидай меня,
Назад-то сюды буду я обратно бы.
Давай сюды клюшу-то мне-ка сорок пуд».
Не дойдет тут Иван розговаривать,
Скоро подавать ему клюшу свою сорок пуд,
Взимат-то он от ёго тут добра коня.
Пошол тут Ильюшенка скорым-скоро
Той ли-то каликой перехожею.
Как приходил Ильюшенка во Царь-от град,
Хватил он там татарина под пазуху,
Вытащил его он на чисто полё,
Как начал у татарина доспрашивать:
«Ты скажи, татарин, не утай себя,
Какой у вас невежа поганый был,
Поганый был поганое Идолищо?»
Как говорит татарин таково слово:
«Есть у нас поганое Идолищо
А росту две сажени печатныих,
В ширину сажень была печатная,
А головищо что ведь лютое лохалищо,
Глазища что ведь пивные чашища,
А нос-от ведь на рожи с локоть был».
Хватил-то он татарина за руку,
Бросил он ёго во чисто поле,
Розлетелись у ёго тут косточки.
Как тут-то ведь еще Илья Муромец
Заходит Ильюшенка во Царь-от град,
Закрычал Илья тут во всю голову:
«Ах ты, царь да Костянтин Боголюбович!
А дай-ка мне, калики перехожии,
Злато мне, милостину спасеную».
Как ино царь-он Костянтин-от Боголюбович
Он-то ведь уж тут зрадовается.
Как тут в Цари-гради от крыку еще каличьяго
Теремы-то ведь тут пошаталися,
Хрустальнии оконнички посыпались,
Как у поганаго сердечко тут ужахнулось.
Как говорит поганой таково слово:
«А царь ты, Костянтин Боголюбов, был!
Какой это калика перехожая?»
Говорит тут Костянтин таково слово:
«Это есте русская калика зде».
«Возьми-ко ты каликушку к себе его,
Корми-ко ты каликушку да пой его,
Надай-ко ему ты злата-серебра,
Надай-ко ему злата ты долюби».
Взимал он, царь Костянтин Боголюбович,
Взимал он тут каликушку к себе его
В особой-то покой да в потайныи,
Кормил-поил калику, зрадовается,
И сам-то он ему воспроговорит:
«Да не красное ль то солнышко пороспекло,
Не млад ли зде светел месяц пороссветил?
Как нунечку топеречку аде еще,
Как нам еще сюда показался бы
Как старый казак здесь Илья Муромец.
Как нунь-то есть было топеречку
От тыи беды он нас повыручит,
От тыи от смерти безнапрасныи».
Как тут это поганое Идолищо
Взимает он калику на допрос к себи:
«Да ай же ты, калика было русская!
Ты скажи, скажи, калика, не утай себя,
Какой-то на Руси у вас богатырь есть,
А старый казак есть Илья Муромец?
Велик ли он ростом, по многу ль хлеба ест,
По многу ль еще пьет зелена вина?»
Как тут эта калика было русская
Начал он, калика, тут высказывать:
«Да ай же ты, поганоё Идолищо!
У нас-то есть во Киеви
Илья-то ведь да Муромец
А волосом да возрастом ровным с меня,
А мы с им были братьица крестовыи,
А хлеба ест как по три-то колачика крупивчатых,
А пьет-то зелена вина на три пятачка на медныих».
«Да чорт-то ведь во Киеви-то есть, не богатырь был!
А был бы-то ведь зде да богатырь тот,
Как я бы тут его на долонь-ту клал,
Другой рукой опять бы сверху прижал,
А тут бы еще да ведь блин-то стал,
Дунул бы его во чисто поле!
Как я-то еще ведь Идолищо
А росту две сажени печатныих,
А в ширину-то ведь сажень была печатная,
Головище у меня да что люто лохалищо,
Глазища у меня да что пивныи чашища,
Нос-то ведь на рожи с локоть бы.
Как я-то ведь да к выти хлеба ем,
А ведь по три-то печи печоныих,
Пью-то я еще зелена вина
А по три-то ведра я ведь медныих,
Как штей-то я хлебаю - по яловицы есте русскии».
Говорит Илья тут таково слово:
«У нас как у попа было ростовскаго,
Как была что корова обжориста,
А много она ела, пила, тут и трёснула,
Тебе-то бы, поганому, да так же быть!»
Как этыи тут речи не слюбилися,
Поганому ему не к лицу пришли,
Хватил как он ножищо тут кинжалище
Со того стола со дубова,
Как бросил ён во Илью-то Муромца,
Что в эту калику перехожую.
Как тут-то ведь Ильи не дойдет сидеть,
Как скоро ён от ножика отскакивал,
Колпаком тот ножик приотваживал.
Как пролетел тут ножик да мимо-то,
Ударил он во дверь во дубовую,
Как выскочила дверь тут с ободвериной,
Улетела тая дверь да во сини-ты,
Двенадцать там своих да татаровей
На мертво убило, друго ранило.
Как остальни татара проклинают тут:
«Буди трою проклят, наш татарин ты!»
Как тут опять Ильюше не дойдет сидеть,
Скоро он к поганому подскакивал,
Ударил как клюшой ёго в голову,
Как тут-то он поганый да захамкал есть.
Хватил затым поганого он за ноги,
Как начал он поганым тут помахивать,
Помахиват Ильюша, выговариват:
«Вот мне-ка, братцы, нуньчу оружьё по плечу пришло».
А бьет-то, сам Ильюша выговариват:
«Крепок-то поганый сам на жилочках,
А тянется поганый, сам не рвется!»
Начал он поганых тут охаживать
Как этыим поганыим Идолищом.
Прибил-то он поганых всих в три часу,
А не оставил тут поганаго на симена.
Как царь тут Костянтин-он Боголюбович
Благодарствует его Илью Муромца:
«Благодарим тебя, ты старый казак Илья Муромец!
Нонь ты нас еще да повыручил,
А нонь ты нас еще да повыключил
От тыи от смерти безнапрасныи.
Ах ты старый казак да Илья Муромец!
Живи-тко ты здесь у нас на жительстве,
Пожалую тебя я воеводою».
Как говорит Илья ёму Муромец:
«Спасибо, царь ты Костянтин Боголюбовиц!
А послужил у тя стольки я три часу,
А выслужил у тя хлеб-соль мяккую,
Да я у тя еще слово гладкое,
Да еще уветливо да приветливо.
Служил-то я у князя Володимера,
Служил я у его ровно тридцать лет,
Не выслужил-то я хлеба-соли там мяккии,
А не выслужил-то я слова там гладкаго,
Слова у его я уветлива есть приветлива.
Да ах ты царь Костянтин Боголюбовиц!
Нельзя-то ведь еще мне зде-ка жить,
Нельзя-то ведь-то было, невозможно есть:
Оставлен есть оставеш (так) на дороженки».
Как царь-тот Костянтин Боголюбович
Насыпал ему чашу красна золота,
А другую-ту чашу скачна жемчугу,
Третьюю еще чиста серебра.
Как принимал Ильюшенка, взимал к себе,
Высыпал-то в карман злато-серебро,
Тот ли-то этот скачный жемчужок,
Благодарил-то он тут царя Костянтина Боголюбова:
«Это ведь мое-то зарабочее».
Как тут-то с царем Костянтином роспростилиси,
Тут скоро Ильюша поворот держал.
Придет он на уловно это мистечко,
Ажно тут Иванищо притаскано,
Да ажно тут Иванищо придерзано.
Как и приходит тут Илья Муромец,
Скидывал он с себя платья-ты каличьии,
Розувал лапотцы семи шелков,
Обувал на ножки-то сапожки сафьянныи,
Надевал на ся платьица цветныи,
Взимал тут он к себе своего добра коня,
Садился тут Илья на добра коня,
Тут-то он с Иванищом еще распрощается:
«Прощай-ко нунь, ты сильноё могучо Иванищо!
Впредь ты так да больше не делай-ко,
А выручай-ко ты Русию от поганыих».
Да поехал тут Ильюшенка во Киев-град.



Алеша Попович освобождает Киев от Тугарина

Да и едет Тугарин-то да Змеёвич же,
Да и едет Тугарин да забавляется;
Впереди-то бежат да два серых волка,
Два серых-то волка да два как выжлока;
Позади-то летят да два черных ворона.
Да и едет Тугарин да похваляется:
«Уж я город-от Киев да во полон возьму,
Уж я Божьи-ти церкви да все под дым спущу,
Уж я русских богатырей повышиблю,
Да и князя-та Владимира в полон возьму,
Да княгиню Апраксию с собой возьму».
Приезжал-то Тугарин да в стольный Киев-град,
Приезжал-то ко князю да ко Владимиру.
Да встречат-то его батюшка
Владимир да стольно-киевский
Да со матушкой княгиней Апраксией-королевичной.
Заводилось пированье да тут почестен стол,
Да собиралися все князья и все бояра.
Тут несли как Тугарина за дубовый стол,
Да несло двенадцать слуг да ведь уж князевых
Да на той же доски да раззолоченной.
Да садился Тугарин да за дубовый стол,
Да садилася матушка княгиня
Апраксия-королевична.
Да принесли-то ведь как да лебедь белую.
Она рушала, матушка Апраксия, лебедь белую
Да урезала да руку правую;
Тот же Тугарин-от Змеёвич же
Да целиком-то сглонул да лебедь белую.
Да сидел-то Алешенька Попович же,
Он сидел-то на печке да на муравчатой,
Он играл-то во гусли да яровчатые;
Да и сам-то Алешенька да надсмехается
Да над тем над Тугарином Змеевичем:
«Еще у нас-то, у дядюшки, была корова старая,
Да и охоча корова да по поварням ходить,
Да и охоча корова ёловину исть;
Да ёловины корова да обожралася.
Да тебе-то, Тугарин, будет така же смерть».
Да уж тут-то Тугарину за беду пришло,
За великую досаду да показалося.
Алешу стрелил он вилочкой серебряной.
Да на ту пору Алешенька ухватчив был,
Да ухватил-то он вилочку серебряну.
Да и говорит-то Тугарин-от Змеевич же:
«Еще хошь ли, Алешенька, я живком схвачу,
Еще хошь ли, Алешенька, я конем стопчу,
Я конем-то стопчу, да я копьем сколю?»
Да по целой-то ковриге да кладет на щеку.
Да сидит-то Алешенька Попович же,
Да сидит-то на печке да на муравленой,
Да играт-то во гусельцы в яровчатые,
Да сидит, над Тугарином насмехается:
«У нас, у дядюшки, была собака старая,
Да охоча собака да по пирам ходить;
Да и костью собака да задавилася,
Да тебе-то, Тугарин, будет така же смерть».
Да и тут-то Тугарину за беду пришло,
Да за великую досаду да показалося;
Да ухватил-то он ножичек булатный же,
Да он стрелял Алешеньку Поповича.
Да на ту пору Алешенька ухватчив был,
Да ухватил-то он ножичек булатный же.
Да говорит ему Тугарин-от да Змеевич же:
«Еще хошь-то, Алешенька, живком схвачу,
А хошь-то, Алешенька, конем стопчу,
Да конем-то стопчу, да я копьем сколю?»
Да сидит-то Алешенька Попович же,
Да сидит-то на печке да на муравленой,
Он играт-то во гусли да яровчатые,
Да сидит-то, над Тугарином насмехается.
Да тут-то Тугарину за беду пришлось,
За великую досаду да показалося.
Да бежал тут Тугарин да ведь вихрем вон,
С-за тех же столов да он дубовых же,
Из-за тех же напиток да разноличныих,
Из-за тех же ествов сахарных же,
Еще звал-то Алешу да ехать во чисто поле.
Еще тут Алешенька не трусливый был,
Да и брал-то коня да лошадь добрую,
Да взял-то он сабельку ту вострую,
Еще взял-то он палицу буёвую,
Да брал он копье да долгомерное.
Выезжали с Тугарином на чисто поле.
У Тугаринова коня да крыльё огненно,
Да летает-то конь да по поднебесью.
Говорит тут Алешенька Попович же:
«Нанеси, Бог, бурсачка да часта дожжичка».
Нанесло тут бурсачка да часта дожжичка.
Тут спускался у Тугарина конь да из поднебесья
Да на матушку да на сыру землю.
Говорит-то Алешенька Попович млад:
«Уж ты ой еси, Тугарин да Змеевич же!
Оглянись-ка назад: там стоит полк богатырей».
Оглянулся Тугарин Змеевич же.
Да на ту пору Алешенька ухватчив был,
Ухватил-то он сабельку ту вострую,
Да и сек у Тугарина буйну голову.
Да тут-то Тугарину славы поют.
Он рассек-то его на мелки речеки,
Он рассеял-развеял да по чисту полю.
Да черным воронам да на пограянье,
Да птичкам-пташицам да на потарзанье.
Да Тугаринову голову да на копье садил
Да повез-то ей да в стольный Киев-град
А и князю Владимиру в подарочки.
Да привез он ко князю да ко Владимиру,
Да говорит тут Алешенька Попович млад:
«Да уж ты ой еси, Владимир-князь столько-киевский!
Ты возьми-тко Тугаринову голову да и в подарочки;
Да хошь рубахи бучь да и пиво вари».
Уж тут-то князь Владимир да возрадовался,
Дарил-то Алешеньку подарочками,
Да подарками дарил его великими,
Еще взял-то Алешеньку во служеньице.



Былина отразила в переоформленном виде событие 1096 г.: под Киевом был убит возглавлявший половецкое войско князь Тугоркан, тесть русского князя; тело привезли в Киев и затем погребли вблизи него. Описание конфликта в княжеских палатах, возможно, перенесено сюда из недошедшей были об Алеше, переделанной в былину «Илья Муромец и Идолище».



Алеша Попович и Илья Муромец

Во славном было во городе во Ростове,
У того попа ростовского
Едино было чадо милое,
Удал добрый молодец на возрасте
По имени Алешенька млад.
И стал Алешенька конем владеть,
И стал Алешенька мечом владеть,
Приходит Алешенька ко своему родителю,
К тому попу ростовскому,
И падает ему во резвы ноги,
И просит у него благословеньица
Ехать да во чисто поле во раздольице
Ко тому ли ко синю морю,
На те же тихи заводьи,
Стрелять гусей, белых лебедей,
Перистых, пушистых серых утицей,
И стрелять во мерочки во польские,
Во то ли вострие ножевое.
И просил он себе у родного батюшки,
У того ли попа ростовского,
Себе дружинушку хорошую,
Хорошую да хоробрую.
И дал ему ростовский поп,
Своему чаду милому,
Благословенье с буйной головы до резвых ног.
И пошел же Алешенька на конюшен двор
Со своей дружиною хороброю,
И брали они коней добрыих,
Надевали они на коней седелушка черкальские,
И затягивали подпруги шелковые,
И застегивали костылечки булатные
Во ту ли кость лошадиную,
И сами коню приговаривают:
«Уж ты конь, ты конь, лошадь добрая!
Не оставь ты, конь, во чистом поле
Серым волкам на растёрзанье,
Черным воронам на возграенье,
А сильным поляницам на восхваленье».
Надевали на коней узду тесмяную,
И сами коню приговаривают:
«То не для-ради басы — ради крепости,
А не для-ради поездки богатырские,
Для-ради выслуги молодецкие».
Надевал Алешенька латы кольчужные,
Застегивал пуговки жемчужные
И нагрудничек булатный,
И брал свою сбрую богатырскую:
Во-первых, копье долгомерное,
Во-вторых, саблю острую,
Bo-третьих, палицу боевую,
В налушничек тугой лук
Да двенадцать стрелочек каленыих;
Не забыл чинжалище, свой острый нож.
Только видели удала, как в стремена вступил,
А не видели поездки богатырские,
Только видели — в чистом поле курево стоит,
Курево стоит, да дым столбом валит.
У рек молодцы не стаивали,
Перевоза молодцы не крикивали.
Они ехали из утра день до вечера
И доехали до разстаньюшка великого
На три дорожечки широкие:
Первая дорожечка во Киев-град,
Друга дорожечка во Чернигов-град,
Третья дорожечка ко синю морю,
Ко тому ко камешку ко серому,
Ко тому ко бережку ко крутому,
На те же тихи вешни заводьи.
И говорил тут Алеша Попович млад:
«Уж ты гой еси, дружина добрая,
В котору дорожку наш путь лежит,
В Киев ли ехать, аль в Чернигов,
Аль к тому морю синему?»
И говорит дружина хоробрая:
«Уж ты гой еси, Алеша Попович млад!
Если ехать нам да во Чернигов-град,
Есть во Чернигове вина заморские,
Вина заморские да заборчивые,
По стаканчику выпьем, по другому хочется,
А по третьему выпьешь, душа горит;
Есть там калашницы хорошие,
По калачику съедим, по другому хочется,
По другому съедим, по третьему душа горит.
Есть там девушки хорошие,
Если на девушку взглянешь, так загуляешься,
И пройдет про нас славушка немалая,
Ото востока слава до запада,
До того города до Ростовского,
До того ли попа до ростовского,
До твоего батюшки-родителя.
Поедем-ко мы, Алешенька, в Киев-град
Божьим церквам помолитися,
Честным монастырям поклонитися».
И поехали они ко городу ко Киеву.
Под тем под городом под Киевом
Солучилося несчастьице великое:
Обостала его сила неверная
Из той орды да великие,
По имени Василий Прекрасный,
И страшно, грозно подымается,
Нехорошими словами похваляется:
Хочет крашен Киев в полон взять,
Святые церкви в огонь спустить,
А силу киевску с собою взять,
А князя Владимира повесить,
Евпраксию Никитичну взамуж взять.
И говорил-то тут Алеша Попович млад:
«Уж ты гой еси, дружинушка хоробрая!
Не поедем-ко мы теперича во Киев-град,
А напустимся на рать-силу великую,
На того ли Василия Прекрасного,
И слободим от беды красен Киев-град;
Выслуга наша не забыдется,
А пройдет про нас слава великая —
Про выслугу нашу богатырскую,
И узнат про нас старый казак Илья Муромец,
Илья Муромец сын Иванович,
Не дошедши, старик нам поклонится».
И попускал он с дружинушкой хороброю
На ту силу-рать великую,
На того Василия Прекрасного,
И прибил тое силу-рать великую,
Кое сами, кое кони топчут,
И разбежалась рать-сила великая
По тому полю широкому,
По тем кустам ракитовым,
Очистила дорожку прямоезжую.
Заезжали они тогда во крашен Киев-град
Ко тем же ко честным монастырям.
И спросил-то их Владимир-князь:
«И откуль таки вы, добры молодцы,
И коими дорогами, каким путем?» —
«Заехали мы дорожкой прямоезжею».
И не просил их князь на почестен стол,
И садились тут добры молодцы на добрых коней,
И поехали они во чисто поле
Ко тому ли городу Ростовскому,
Ко тому ли попу ростовскому.
Прошла славушка немалая
От того ли города Ростовского
До того ли до города до Киева,
До тое ли до горы до Черниговки,
До того ли шеломя окатистого,
До тое ли березоньки кудрявые,
До того ли шатра белополотняного,
До того ли удала добра молодца,
А по имени Ильи Муромца,
Что очистилась дорожка прямоезжая
От того ли Алешеньки Поповича,
И сам же старый да удивляется,
Уж как ездили добры молодцы да по чисту полю,
А не заехали удалы добры молодцы ко старому
Хлеба-соли есть да пива с медом пить.
Садится стар да на добра коня,
Приезжает стар да в крашен Киев-град
Ко тому ли ко столбу точеному,
Ко тому ли колечку ко витому,
Ко тому ли дворцу княжевскому,
Ко тому крылечику прекрасному.
Не ясен сокол да опускается,
А то стар казак с коня соскакивает,
Оставляет коня не приказана, не привязана,
Забегает стар на красно крыльцо
И проходит новы сени,
И заходит во светлу гридню,
И приходит старый, Богу молится,
На все стороны поклоняется.
Челом бьет ниже пояса:
«Уж ты здравствуешь, князь стольно-киевский,
Уж ты здравствуешь, Апраксия-королевична!
Поздравляем вас с победою немалою.
Залетались сюды добры молодцы,
По имени Алешенька Попович млад
Со своей дружинушкой хороброю?»
Отвечает ему князь стольно-киевский:
«Заезжали добры молодцы
Kо тем честным монастырям,
Уж я их к себе в дом да не принял,
И уехали они во далечо чисто поле».
И сказал тут стар казак:
«Собери-тко-ся, князь Владимир, почестен пир,
Позови-тко-ся Алешу Поповича на почестен пир,
Посади-тко-ся Алешу во больше место,
И уподчуй-ко-ся Алешу зеленым вином,
Зеленым вином да медом сладкиим,
И подари-тко-ся Алешу подарочком великиим.
И прошла уж славушка немалая
Про того Алешеньку Поповича
До той орды до великие,
До той Литвы да поганые —
До того Батея Батеевича». —
«Да кого же нам послать за Алешенькой,
Да попросить его на почестен пир?
И послать нам Добрынюшку Никитича».
И поехал Добрынюшка Никитич млад,
Не дошедши, Добрынюшка низко кланялся:
«Уж ты гой еси, Алеша Попович млад!
Поедем-ко-ся во крашен Киев-град
Ко ласкову князю ко Владимиру
Хлеба-соли есть да пиво с медом пить,
И хочет тебя князь пожаловать».
Ответ держит Алеша Попович млад:
«На приезде гостя не употчивал,
На отъезде гостя не употчивать».
Говорит тут Добрынюшка во второй након:
«Поедем, Алешенька, во крашен Киев-град
Хлеба-соли есть, пиво с медом пить,
И подарит тебя князь подарочком хорошим.
Да еще звал тебя старой казак Илья Муромец сын Иванович,
Да звал тебя Дунаюшко Иванович,
Да звал тебя Василий Касимеров,
Да звал тебя Потанюшко хроменький,
Да звал тебя Михайлушко Игнатьевич».
Тогда садился Алеша на добра коня
С той дружинушкой хороброю,
Поехали они во далече чисто поле
Ко тому ко граду ко Киеву.
И заезжают они не дорожкой, не воротами,
А скакали через стены городовые,
Мимо тое башенки наугольные
Ко тому же ко двору княженецкому.
Не ясен сокол с воздуху спускается,
А удалы добры молодцы
Со своих коней соскакивают;
У того же столба у точеного,
У того же колечка золоченого,
А оставили коней неприказаных, непривязаных.
Выходил тут на крыльцо старый казак
Со князем со Владимиром, со княгинюшкой Апраксиею;
По колено-то у Апраксии наряжены ноги в золоте
А по локоть-то руки в скатном жемчуге,
На груди у Апраксии камень и цены ему нет.
Не дошедши, Апраксия низко поклонилася
И тому же Алешеньке Поповичу:
«Уж многолетне здравствуй, ясен сокол,
А по имени Алешенька Попович млад!
Победил ты немало силы нонь,
И слободил ты наш крашен Киев-град
От того ли Василия Прекрасного;
Чем тебя мы станем теперь, Алешу, жаловать?
Пожаловать нам села с присёлками,
А города с пригородками.
И тебе будет казна не затворена,
И пожалуй-ко-ся ты к нам на почестен стол».
И брала Алешеньку за белу руку
И вела его в гридни столовые,
Садила за столы дубовые,
За скатерти перчатные,
За кушанья сахарные,
За напитки розналивчатые,
За тую же за матушку белу лебедь.
Да сказал же тут Владимир стольно-киевский:
«Слуги верные, наливайте-тко-сь зелена вина,
А не малую чарочку — в полтора ведра;
Наливайте-тко-сь еще меду сладкого,
Наливайте-тко-сь еще пива пьяного,
А всего четыре ведра с половиною».
А принимает Алешенька одною рукой
И отдает чело на все четыре стороны,
И выпивал Алешенька чары досуха;
А особенно поклонился старику Илье Муромцу.
И тут-то добры молодцы поназванились:
Назвался старый братом старшиим,
А середниим Добрынюшка Никитич млад,
А в третьих Алешенька Попович млад,

И стали Алешеньку тут жаловать:
Села с приселками, города с пригородками,
А казна-то была ему не закрыта.

Историческая основа начальной части былины отражена сказанием, попавшим в летопись под 1224 г.: Александр Попович после смерти ростовского князя, которому он служил, созвал других «храбрых», и они постановили больше не служить враждующим меж собой местным князьям, приняв решение «служити им единому великому князю в матери градом Киеве». Отъезд богатырей в Киев знаменовал торжество общерусского самосознания во времена феодальной раздробленности. Опубликованный здесь текст — первая половина сводной былины; вторая посвящена бою Ильи Муромца с сыном.



Добрыня и Змей

Добрынюшке-то матушка говаривала,
Да и Никитичу-то матушка наказывала:
«Ты не езди-ка далече во чисто поле,
На тую гору да сорочинскую[1].
Не топчи-ка младыих змеенышей,
Ты не выручай-ка полонов да русскиих,
Не купайся, Добрыня, во Пучай-реке[2],
Та Пучай-река очень свирепая,
А середняя-то струйка как огонь сечет!»
А Добрыня своей матушки не слушался.
Как он едет далече во чисто поле,
А на тую на гору сорочинскую,
Потоптал он младыих змеенышей,
А и повыручил он полонов да русскиих.
Богатырско его сердце распотелося,
Распотелось сердце, нажаделося —
Он приправил своего добра коня,
Он добра коня да ко Пучай-реке,
Он слезал, Добрыня, со добра коня,
Да снимал Добрыня платье цветное,
Да забрел за струечку за первую,
Да он забрел за струечку за среднюю
И сам говорил да таковы слова:
«Мне, Добрынюшке, матушка говаривала,
Мне, Никитичу, маменька и наказывала:
Что не езди-ка далече во чисто поле,
На тую гору на сорочинскую,
Не топчи-ка младыих змеенышей,
А не выручай полонов да русскиих,
И не купайся, Добрыня, во Пучай-реке,
Но Пучай-река очень свирепая,
А середняя-то струйка как огонь сечет!
А Пучай-река — она кротка-смирна,
Она будто лужа-то дождевая!»
Не успел Добрыня словца смолвити —
Ветра нет, да тучу нанесло,
Тучи нет, да будто дождь дождит,
А и дождя-то нет, да только гром гремит,
Гром гремит да свищет молния —
А как летит Змеище Горынище[3]
О тыех двенадцати о хоботах.
А Добрыня той Змеи не приужахнется.
Говорит Змея ему проклятая:
«Ты теперича, Добрыня, во моих руках!
Захочу — тебя, Добрыня, теперь потоплю,
Захочу — тебя, Добрыня, теперь съем-сожру,
Захочу — тебя, Добрыня, в хобота возьму,
В хобота возьму, Добрыня, во нору снесу!»
Припадает Змея как ко быстрой реке,
А Добрынюшка-то плавать он горазд ведь был;
Он нырнет на бережок на тамошний,
Он нырнет на бережок на здешниий,
А нет у Добрынюшки добра коня,
Да нет у Добрыни платьев цветныих —
Только-то лежит один пухов колпак,
Да насыпан тот колпак да земли греческой[4];
По весу тот колпак да в целых три пуда.
Как ухватил он колпак да земли греческой,
Он шибнет во Змею да во проклятую —
Он отшиб Змеи двенадцать да всех хоботов.
Тут упала-то Змея да во ковыль-траву.
Добрынюшка на ножку он был поверток,
Он скочил на змеиные да груди белые.
На кресте-то у Добрыни был булатный нож —
Он ведь хочет распластать ей груди белые.
А Змея Добрыне ему взмолилась:
«Ах ты, ай, Добрыня сын Никитинец!
Мы положим с тобой заповедь великую:
Тебе не ездити далече во чисто поле,
На тую на гору сорочинскую,
Не топтать больше младыих змеенышей,
А не выручать полонов да русскиих,
Не купаться ти, Добрыне, во Пучай-реке.
И мне не летать да на святую Русь,
Не носить людей мне больше русскиих,
Не копить мне полонов да русскиих».
Он повыпустил Змею как с-под колен своих —
Поднялась Змея да вверх под облако.
Случилось ей лететь да мимо Киев-града.
Увидала она князеву племянницу,
Молоду Забаву дочь Потятичну,
Идучи по улице по широкоей.
Тут припадает Змея да ко сырой земле,
Захватила она князеву племянницу,
Унесла в нору да во глубокую.
Тогда солнышко Владимир стольно-киевский
А он по три дня да тут былиц кликал[5],
А былиц кликал да славных рыцарей:
«Кто бы мог съездить далече во чисто поле,
На тую на гору сорочинскую,
Сходить в нору да во глубокую,
А достать мою, князеву, племянницу,
Молоду Забаву дочь Потятичну?»
Говорил Алешенька Левонтьевич:
«Ax ты, солнышко Владимир стольно-киевский!
Ты накинь-ка эту службу да великую
На того Добрыню на Никитича:
У него ведь со Змеею заповедь положена,
Что ей не летать да на святую Русь,
А ему не ездить далече во чисто поле,
Не топтать-то младыих змеенышей
Да не выручать полонов да русскиих,
Так возьмет он князеву племянницу,
Молоду Забаву дочь Потятичну,
Без бою, без драки-кроволития».
Тут солнышко Владимир стольно-киевский
Как накинул эту службу да великую
На того Добрыню на Никитича —
Ему съездить далече во чисто поле
И достать ему князеву племянницу.
Молоду Забаву дочь Потятичну.
Он пошел домой, Добрыня, закручинился,
Закручинился Добрыня, запечалился.
Встречает государыня да родна матушка,
Та честна вдова Офимья Александровна:
«Ты эй, рожёно мое дитятко.
Молодой Добрыня сын Никитинец!
Ты что с пиру идешь не весел-де?
Знать, что место было ти не по чину[6],
Знать, чарой на пиру тебя приобнесли
Аль дурак над тобою насмеялся-де?»
Говорил Добрыня сын Никитинец:
«Ты эй, государыня да родна матушка,
Ты честна вдова Офимья Александровна!
Место было мне-ка по чину,
Чарой на пиру меня не обнесли,
Да дурак-то надо мной не насмеялся ведь,
А накинул службу да великую
А то солнышко Владимир стольно-киевский
Что съездить далече во чисто поле,
На ту-то гору да на высокую,
Мне сходить в нору да во глубокую,
Мне достать-то князеву племянницу,
Молоду Забаву дочь Потятичну».
Говорит Добрыне родна матушка,
Честна вдова Офимья Александровна:
«Ложись-ка спать да рано с вечера,
Так утро будет очень мудрое —
Мудренее утро будет оно вечера».
Он вставал по утрушку ранешенько,
Умывается да он белешенько,
Снаряжается он хорошохонько.
Да идет на конюшню на стоялую,
А берет в рука узду он да тесьмяную,
А берет он дедушкова да ведь добра коня.
Он поил Бурка литьем медвяныим,
Он кормил пшеной да белояровой,
Он седлал Бурка в седёлышко черкасское,
Он потнички да клал на потнички,
Он на потнички да кладет войлочки,
Клал на войлочки черкасское седёлышко,
Всех подтягивал двенадцать тугих подпругов,
Он тринадцатый-то клал да ради крепости,
Чтобы добрый конь-то с-под седла не выскочил,
Добра молодца в чистом поле не выронил.
Подпруги были шелковые,
А шпеньки у подпруг всё булатные,
Пряжки у седла да красна золота —
Тот да шелк не рвется, да булат не трется,
Красно золото не ржавеет,
Молодец-то на коне сидит да сам не стареет.
Поезжал Добрыня сын Никитинец,
На прощанье ему матушка да плетку подала,
Сама говорила таковы слова:
«Как будешь далече во чистом поле,
На тыи горы да на высокия,
Потопчешь младыих змеенышей,
Повыручишь полонов да русскиих,
Как тыи-то младые змееныши
Подточат у Бурка как они щеточки,
Что не сможет больше Бурушко доскакивать,
А змеенышей от ног да он отряхивать,
Ты возьми-ка эту плеточку шелковую,
А ты бей Бурка да промежу ноги.
Промежу ноги, да промежу уши,
Промежу ноги да межу задние, —
Станет твой Бурушко поскакивать,
А змеенышей от ног да он отряхивать —
Ты притопчешь всех да до единого».
Как будет он далече во чистом поле,
На тыи горы да на высокия,
Потоптал он младыих змеенышей.
Как тыи ли младые змееныши
Подточили у Бурка как они щеточки,
Что не может больше Бурушко поскакивать,
Змеенышей от ног да он отряхивать.
Тут молодой Добрыня сын Никитинец
Берет он плеточку шелковую,
Он бьет Бурка да промежу уши,
Промежу уши да промежу ноги,
Промежу ноги межу задние.
Тут стал его Бурушко поскакивать,
А змеенышей от ног да он отряхивать,
Притоптал он всех да до единого.
Выходила как Змея она проклятая
Из тыи норы да из глубокия,
Сама говорит да таковы слова:
«Ах ты, вор, Добрынюшка Никитинец!
Ты, знать, порушил свою заповедь.
Зачем стоптал младыих змеенышей,
Почто выручал полоны да русские?»
Говорил Добрыня сын Никитинец:
«Ах ты, ай, Змея да ты проклятая!
Черт ли тя нес да через Киев-град,
Ты зачем взяла князеву племянницу,
Молоду Забаву дочь Потятичну?
Ты отдай же мне-ка князеву племянницу
Без боя, без драки-кроволития».
Тогда Змея она проклятая
Говорила-то Добрыне да Никитичу:
«Не отдам я тебе князевой племянницы
Без боя, без драки-кроволития!»
Заводила она бой-драку великую.
Они дрались со Змеею тут трои сутки,
Но не мог Добрыня Змею перебить.
Хочет тут Добрыня от Змеи отстать —
Как с небес Добрыне ему глас гласит:
«Молодой Добрыня сын Никитинец!
Дрался со Змеею ты трои сутки,
Подерись со Змеей еще три часа:
Ты побьешь Змею да ту проклятую!»
Он подрался со Змеею еще три часа,
Он побил Змею да ту проклятую,
Та Змея, она кровью пошла.
Стоял у Змеи он тут трои сутки,
А не мог Добрыня крови переждать.
Хотел Добрыня от крови отстать,
Но с небес Добрыне опять глас гласит:
«Ах ты, эй, Добрыня сын Никитинец!
Стоял у крови ты тут трои сутки —
Постой у крови да еще три часа,
Бери свое копье да мурзамецкое
И бей копьем да во сыру землю,
Сам копью да приговаривай:
„Расступись-ка, матушка сыра земля,
На четыре расступись да ты на четверти!
Ты пожри-ка эту кровь да всю змеиную!“»
Расступилась тогда матушка сыра земля,
Пожрала она кровь да всю змеиную.
Тогда Добрыня во нору пошел.
Во тыи в норы да во глубокие,
Там сидит сорок царей, сорок царевичей,
Сорок королей да королевичей,
А простой-то силы — той и сметы нет.
Тогда Добрынюшка Никитинец
Говорил-то он царям да он царевичам
И тем королям да королевичам:
«Вы идите нынь туда, откель принесены,
А ты, молода Забава дочь Потятична, —
Для тебя я эдак теперь странствовал —
Ты поедем-ка ко граду ко Киеву
А и ко ласковому князю ко Владимиру».
И повез молоду Забаву дочь Потятичну.

[1] На тую гору да сорочинскую — Возмохно, речь идет о последних отрогах Уральского хребта.

[2] Пучай-реке — Небольшая река Почайна, в которой, по преданию, были крещены киевляне; протекала на месте современного Крещатика.

[3] Змеище Горынище — обычный персонаж народных сказок. В былине чудовище олицетворяет собой насильника — внешнего врага.

[4] Колпак да земли греческой — Головной убор странника по святым местам превращен в метательное оружие.

[5] Былица — Знахарка, гадающая по травам (от слова «былье» — корение, растение). Владимир хочет узнать, куда унесена Забава, и зовет к себе былиц.

[6] Место было ти не по чину — Места за столом у князя распределялись между приглашенными по родовитости. Возникали горькие обиды и ссоры, если приглашенный считал, что его усадили «не по чину».

Мировая художественная культура X в. XI в. XII в.
Литература X в. XI в. XII в.
Музыка X в. XI в. XII в.
История X в. XI в. XII в.

« вернуться

версия для печати  

Rambler's Top100 Союз образовательных сайтов

Российский общеобразовательный портал - Лауреат Премии Правительства РФ в области образования за 2008 год
Обратная связь
© INTmedia.ru


Разработка сайта: Metric
Хостинг на Parking.ru
CMS: Optimizer