Российский общеобразовательный портал
Российский общеобразовательный портал
Министерство образования и науки РФ
ГлавнаяКаталогДобавить ресурс Поиск по каталогу: простой / расширенный
Коллекция: исторические документы Коллекция: исторические документы Коллекция: мировая художественная культураКоллекция: русская и зарубежная литература для школыМузыкальная коллекцияКоллекция: естественнонаучные экспериментыКоллекция: право в сфере образованияКоллекция: диктанты - русский языкКоллекция: история образованияКоллекция по зоологии

Каталог ресурсов » К » СТАТЬИ


Императрица Елисавета и искусство ее времени. Извлечение из статьи Н.Н. Врангеля. 1912

Блестящая работа барона Николая Николаевича Врангеля (1880—1915), специалиста по русскому искусству конца XVIII — первой трети XIX веков, посвящена эпохе императрицы Елизаветы Петровны: личности правительницы, быту и искусству того времени. Статья была написана по поводу открытия в 1912 г. в музее Академии художеств выставки «Ломоносов и Елисаветинское время».

См. подробнее о портрете императрицы Елизаветы Петровны.

 
Тема быт, культура, общество, религия, частная жизнь
Исторический период Новое время
Территория Российская империя
Язык оригинала русский
Библиография Свойства века: Статьи по истории русского искусства барона Николая Николаевича Врангеля. — СПб., 2001. С.247—273. [Краткая летопись жизни и творчества Н.Н. Врангеля.]

Безвременье и временщики: Воспоминания об «эпохе дворцовых переворотов» (1720–1760-е годы). – Л., 1991; Анисимов Е.В. Россия без Петра. – СПб, 1994; Анисимов Е.В. Женщины на российском престоле. СПБ, 1997; Валишевский К.С. Елизавета Петровна Дочь Петра Великого. М., 2002; Павленко Н.И. Страсти у трона. – М., 1996.

Образовательный уровень углубленное изучение
Источники Составитель – Пелевин Ю.А.; текст – Аполлон. 1912. № 7. С. 5—15; изобр. — http://www.world-art.ru/painting/painting.php?id=787


Портрет императрицы Елизаветы Петровны. Худ. А.П. Антропов. Холст, масло. 82,2 х 67. Середина XVIII в. ГРМ


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ВРАНГЕЛЬ Н. Н.


ИМПЕРАТРИЦА ЕЛИСАВЕТА И ИСКУССТВО ЕЕ ВРЕМЕНИ


(по поводу выставки «Ломоносов и Елисаветинское время»)


CЛЫХАЛИ ли вы, что полевые цветы изменяют свою окраску соответственно с окружающей их природой? Если в поле, где цветут красные гвоздики, поселится синий колокольчик, то начинает он цвести по-новому — несет он белые цветы. И если тот же цветок будет произрастать по соседству с желтыми цветами, то синие колокольчики начинают распускаться обильнее, вытесняя белый цвет. Эта гармония, этот великий закон природы применим одинаково и к людям. Вспомните лица людей разных веков, вспомните, что каждое столетие выковывает свою черту характера в соответствии с главными двигателями искусства и культуры. Ведь немыслим Лаврентий Великолепный в костюме Ватто, как нелеп и чудовищен веселый кутила Франца Гальса в костюме Империи, и как смешон показался бы нам человек Сезанна в великолепных одеждах Возрождения. Неизъяснимая, великая сила бытия подчиняет своему велению все существующее в мире, и закон согласия всех частей мирового организма применим неизменно ко всем временам. Отсюда понятно, что в иные эпохи появляются люди всем своим существом воплощающие свое время. Этот синтез всех идей и чувствований — тот средний тип, что выводится из тысячи сличений. Яркий пример сочетаний всех сторон искусства и жизни с образом одного лица — эпоха императрицы Елисаветы, нераздельно сросшаяся с обликом этой государыни. L'art c'est moi, могла бы сказать Елисавета. И описывая ее, ее склонности, вкусы и привычки, говоря о ее лице, о платьях, о словах и о деяниях, каждый раз видишь те же отраженные черты и в искусстве ее времени. Так же сходны они между собой, так же родственны, как близки разные искусства, как похожа живопись на музыку, архитектура на речь.

Вот почему, дщерь Петрова, «Всепресветлейшая Елисафет», всемилостивейшая государыня, «Венера», женщина «с глазами полными воробьиного соку», богомольная затейница и веселая баловница, ленивая и беспечная, русская во всем императрица отражает, как зеркало, пряничную красоту пышной средины XVIII столетия.

Незаконная дочь первого русского императора и прислужницы-немки создала помесь яркого русского лубка с любезной вычурой придворного французского искусства. Русская по характеру, беспечная, взбалмошная, смешливая, славная и добрая «Елисафет» спаяла воедино кажущиеся несоединимыми величавость и [С. 5] веселый каприз, царственную пышность с простонародным пряником. Греховная и сластолюбивая, «сделавшая монастыри убежищем своих любовных похождений», добрая душа, не допускавшая смертных казней, но бившая по щекам своих придворных дам, — разве не святое это Евангелие в окладе рококо или строгий лик византийской Богородицы в засеянной разноцветными каменьями прорезной золотой ризе?

Я вижу ее в разных обликах, эту русскую императрицу. Вот маленькая девочка, восьмилетний раздетый ребенок с телом взрослой девушки. Она полулежит, кокетливо придерживая портрет своего отца и так ласково и нежно улыбается, будто уже теперь думает о Салтыкове, Шубине, Сиверсе, Разумовском, Шувалове и всех прочих, кого любило после это прекрасное существо. Потом она же играет с сестрой Анной Петровной, потом лукаво глядит из рамы, нарядившись в мужской костюм. Или вот уже воцарившейся монархиней стоит она в пышных дворцовых покоях, или сидит со скипетром и в порфире в царском облачении. Но в минуты досуга, а их много у нее, ибо вся жизнь ее веселая прихоть — рядится она в маскарадное платье и глядит разрумяненной фарфоровой куклой в черном шелку своего домино. Или вот еще едет она верхом в сопровождении черномазого арапчонка или позирует художнику в домашнем платье и чепце. Всюду и всегда тот же характер — своеобразный, милый, та же затейница, «допускающая без стеснения разговоры и поступки, заставляющие краснеть наименее скромных людей», «женщина, в которой нет ни кусочка монашеского тела». А наряду с этим — страстное поклонение церкви, монастырям, хождение на богомолье, безудержная любовь к церковному пению и служительству. Эта смесь противоположных чувств — любовного и религиозного экстаза — чисто русские черты набожности, родственные угрюмым раскаяниям Иоанна Васильевича Грозного и диким затеям и разгулу Всепьянейшего Собора. Эта потребность в контрастах, желание грешить, чтобы опять еще горше раскаяться! Кажется, никогда в России не воздвигалось столько домов Божьих, как в это царствование: строятся храмы Смольного монастыря, Владимирский собор, дворцовые церкви, церкви Малороссии и Москвы, Новый Иерусалим — все одинаково похожие на храмы любви и веселья. Даже сама императрица, очнувшись от чада своей безудержной фантазии, говорит Шаховскому, что в церкви конного полка «на иконостасе вместо ангелов поставлены разные болваны наподобие херувимов». Но опять возвышаются новые постройки, храмы и монастыри, создаваемые гениальной выдумкой итальянского архитектора Растрелли. На церковь сыпятся милости, а в монастыри богатства, что не мешает, однако, обращаться со священнослужителями так же, как с танцмейстерами или «мастерами кондитерского искусства». Недаром барон де Бретейль пишет в 1760 г., что «ничего нет более презираемого и достойного презрения, чем духовенство в Poccии». Духовенство притесняется и над священнослужителями надругиваются: [С. 6] ржевский воевода Вешняков избивает батогами дьякона Преображенской церкви Барсова; майор Свечин священника Тимофеева бьет по щекам и проламывает ему голову тростью; полицмейстер Тархов пономаря Григорьева велит бить плетьми и сам бьет тростью; ржевский помещик Юрьев бьет батогами приходского своего священника, от чего тот и умирает; капитан Новокщенов с людьми и крестьянами приезжает к священнику, бьет его, жену и детей дубьем и кольем; гвардии поручик Фамендин священника бьет по щекам и дубиною; помещик прапорщик Поликарпов велит разломать избу священника, имение все грабит, дочь и сноху его травит собаками... Даже архиереи, и те наказывают монахов плетьми, и Платон Малиновский восстает против этих жестокостей. Разве не страшны эти противоположности, эти крайние увлечения, эта смесь дикости и любовного поклонения — все то, что выражает она, императрица, «наша Матушка-государыня», прихотливая, взбалмошная, но все же восхитительная подлинно-русская царица. И на всем протяжении новой русской истории не найти в образе верховного правления столь ярко выраженного, пленительного, но и вместе с тем нелепого облика русской женщины, пользующейся безграничной властью. Это — апофеоз русского самодурства, но самодурства сравнительно доброго, и потому, может быть, так ласково манит нас эта национальная и нам одним присущая слабость?

Так или нет, но несомненно, что нравственный облик дочери Петра — облик если и не нужный для жизни страны, то облик художественный. Художественен он, как эстетичны самые неприменимые к действительности люди, плохие монархи, плохие правители и плохие деятели. Художественен он, потому что всякое желание государыни — каприз, вдохновение, непосредственное чувство — всегда искреннее и правдивое. Елисавета не умела хитрить и навсегда осталась она большим взбалмошным ребенком, рабом своих собственных прихотей. Осуждать можем мы ее за бесцельные поступки и распоряжения, порицать за нелепые деяния, но не можем не восторгаться и не любить ее. Это дитя природы, этот дикий цветок в странно идущей ему изысканной иноземной оправе навсегда останется в нашем сердце образом той милой, хоть и непригодной к делам, русской женщины, которую любим мы за ее цельность и национализм и тип которой, как ни странно сказать, до сих пор еще не выразил никто из русских писателей...

Редко кто из русских правителей пользовался такой любовью в простых классах населения, как Елисавета Петровна. Крестьяне любили ее, не вникая в ее деяния, любили просто и сильно за то, что видели в ней родственную им кровь, родные им вкусы. Не вдаваясь в рассуждения, бессознательно восторгались они чисто внешними приемами и скорее обычаями, нежели поступками государыни. И потому-то весь быт при Дворе и искусство, служившее ему, было, как ни странно сказать, несомненно близки крестьянскому духу и его традициям. [C. 7]

В дивных дворцах императорского дома жили не иноземные пришельцы, как предшествующие правители, а свои люди, близкие к тем старым боярам, что еще не были отделены непреодолимой пропастью от народа. Императрица была той «всероссийской помещицей», которая сохранила до конца дней связь с землей и деревней, крепкую спайку с простыми и здоровыми русскими людьми. Вот почему несомненно национальными останутся наряженные по французским картинкам чисто русские, грубоватые и неуклюжие, люди. Столь же национально и не только это переряживание в маскарадные платья, но и моральное подчинение нашествующим племенам. Если мы называем елисаветинскую Poccию национальной, то не только за сильные проявления ее духа, а скорее всего именно за слабые. Самодурство и страсть к чудачеству, внешнее самовосхваление и кажущаяся самостоятельность, в сущности, слепо подчиненная чужой власти, разве не характерные, не «национальные» это наши черты? Разве не «шапками закидаем» — эти гордые фразы о самобытности тех, что забыли родной язык и обычаи, тех, что рядились у французских портных, тех, что искали свои любовные утехи в заведении немки «Дрезденши», тех, что смотрели в «комедийных домах» [C. 8] «италианских выпускных кукол», а в придворном театре «девок италианок и кастрата, которые пели с музыкою»? Говорят, что эпоха Елисаветы была господством русских над иностранцами. Но кроме фаворитов — а на этом поприще pyсскиe всегда были первыми — много ли наберется деятелей чисто русских в области культуры — науки и искусства?

Вспомним лиц, участвовавших в возведении императрицы на престол, — Лестока, Шварца и Грюнштейна, вспомним лучших художников: Каравакка, братьев Лагрене, Токке, Ротари, Торелли, Де Велли, Ле Лоррена, Лепренса, Жилле; вспомним главных деятелей в Академии наук: Делиля, Шумахера, Миллера, Якова Штелина. Вспомним, наконец, двух замечательных людей того времени — братьев Бестужевых — Алексея и Михаила, которые были женаты: Алексей на графине Беттигер, Михаил — на фон Гаугвиц. Потому только пустыми словами кажутся нам разговоры Елисаветы о предпочтении русских пред иностранцами, а исключения, как гениальный Ломоносов[1] или братья Шуваловы, только подтверждают правило. Тем не менее, если мы и не видим явного господства русского влияния, то все же во всем чувствуется сильный привкус грубоватых народных нравов и обычаев, нечто своеобразное и не повторявшееся с тех пор. Императрица Елисавета была последней русской царицей еще в «дореформенном» значении этого слова и как запоздалый дикий цветок расцвела среди привозных оранжерейных растений. Вся она является таким цельным и милым нам, ныне уже выродившимся, славным типом русского характера, что все, кому дороги национальные заветы, не могут не любить ее и не восхищаться ею.



НРАВЫ И ОБЫЧАИ


Может ли быть суровость в нежном сердце и храбрость в петиметре?
«Похищенной локон».

«Солнце проницало сквозь белые занавеси, и слабыми лучами пыталось открыть очи, кои его помрачить должны были. Уже любимые собаки ушами встряхивали, любовники, которые жалуются на бессонницу, начинали пробуждаться: был полдень. Три раза туфли о пол стучали, три раза колокольчики звонили и часы, тро-[С. 9]нутые пальцем, производили звук свой. Однако Белинда, слабо раскинувшись на пуховике, еще спала. И тогда Мирима, которая не могла больше терпеть долгова сна госпожи своей, вскочила с постели, взлаила и разбудила Белинду. Белинда встает с постели, половина открыта, подходит к столу, где тысяча серебряных сосудов в тайном порядке уставлены. Тогда надела белое платье, с непокрытой она головою прилежно светские обыкновения почитала. Небесной образ представлялся в зеркало, на которой она вид свой устремила; он есть один предмет благоговейных ее взглядов. Одна из подвластных ей жертвоприносительниц и в покорном образе по сторонам алтаря, у которого суеты первенствуют предстояла.

Сия священные дествия начинает: открываются драгоценные сокровища, источники убора и красы богини явились в маленьких шкатулках, блистающие жемчуги, и камения из наидрагоценнейших в Индии. Арабские благовония из золотых сосудов выходят. Черепаха и слон соединясь вместе превращаются в гребни, булавки и иголки в строй уставлены. Там-то видимо было пудра, тесто, библия и любовные цедулки вместе смешанные»[2].

Так описывает елисаветинский романист утренний туалет современной ему женщины. В изысканных подробностях описания женских уборов и во всей картинности «утреннего вставания» видна любовь людей этой эпохи ко всему, что составляет внешнюю сторону жизни.

Это внимание ко всякой подробности — ибо в жизни и в искусстве нет мелочей, а только подробности, — характерные черты литературы и искусства средины XVIII столетия. Каждая часть целого существует как самостоятельная единица, как голос в хоре. И все описания того времени, все документы истории и быта говорят нам о любви ко всякой безделушке жизни. Отсюда понятна мода на «сложные украшения» туалета: часы, табакерки, веера, ручные стереоскопы[3], всевозможные флаконы для духов, блошницы, маленькие зеркала и прочее. Вопросы о внешней красивости не кажутся недостойными мелочами, но ими занимаются писатели и о них пишут в журналах.

Некая красавица, «обезображенная впоследствии оспой», так рассказывает в письме в редакцию одного журнала о своей былой красоте: «Я еще с малолетства почиталась красавицею. Мать моя, будучи лицу своему должна все свое счастие, ни какое зло так великим не ставила, как гнусность вида. Матерьняя любовь ее [С. 10] упражнялась беспрестанно в изобретении способов, как бы сохранить мои приятности; от ветру и от солнца берегла меня; от шитья меня уволили, опасаясь, чтобы я голову вниз держать не привыкла, или бы иглою перста не повредила. В вечеру от головы до ног прилежно меня осматривала, и примечала, не умалилась ли в чем-нибудь моя красота дневными приключениями. Прежде нежели ложилась спать, должна я была всегда пройтить все упражнения высокой о красоте науки: между оными умывание настоянною бобовым цветом водою было не последнее. Нежные руки мои никогда из перчаток не выходили; грудь терла завсегда помадою, от которой цвет гораздо чище и прелестней становился»[4].

Такого рода описания ухода за своей красотой, внимание к туалету и всякой безделушке постоянно встречается в романах того времени.

Ведь сама Елисавета имела непреодолимую страсть к нарядам, с любовью и вниманием сама выбирала все материи, кружева и платья. Известно, что после смерти императрицы осталось более 15 тысяч платьев, и, очевидно, все придворные дамы того времени всячески подражали государыне.

«Даже в последние годы жизни, — пишет Лафермиер, — она еще сохраняет страсть к нарядам и с каждым днем становится в отношении их все требовательнее и прихотливее. Никогда женщина не примирялась труднее с потерей молодости и красоты. Нередко, потратив много времени на туалет, она начинает сердиться на зеркало, приказывает снова снять с себя головной и другие уборы, отменяет предстоявшее театральное зрелище или ужин и запирается у себя, где отказывается кого бы то ни было видеть.

В общество она является не иначе, как в придворном костюме из редкой ткани самого нежного цвета, иногда белой с серебром. Голова ее всегда обременена бриллиантами, а волосы обыкновенно зачесаны назад и собраны наверху, где связаны розовой лентой с длинными, развевающимися концами. Она, вероятно, придает этому головному убору значение диадемы, потому что присваивает себе исключительное право его носить. Ни одна другая женщина в империи не смеет причесываться так, как она»[5].

«Двор, подражая императрице, — пишет М. Щербатов, — в златотканные одежды облекался. Вельможи изыскивали в одеянии все, что есть богатее, в столе — все, что есть драгоценнее, в питье — все, что реже, в услуге возобновя древнюю многочисленность служителей, приложили к оной пышности в одеянии их. Экипажи возблистали златом, дорогие лошади, не столько для езды удобные, как единственно для виду, учинились для вождения позлащенных карет. Домы стали украшаться позолотою, шелковыми обоями во всех комнатах, дорогой мебелью, зеркалами и другими. Роскошь в одеждах все пределы превзошла; парчовые, бархатные, [С. 11] с золотом и серебром платья, шитые золотом серебром и шелками, ибо галуны за подлое почитали, и те в толиком множестве, что часто гардероб составлял почти равный капитал с прочим достатком какого придворного или щеголя, а и у умеренных людей оного всегда великое число было»[6].

Интереснейший и пока еще неиспользованный материал заключают «Книги расходные» императрицы Елисаветы, принадлежащие графу К. Л. Разумовскому в Вене. Эти документы рисуют нам весь обиход государыни, любимые ею предметы, украшения и платья.

Придворный портной Иоганн Экк постоянно получает заказы на изготовление для ее величества шуб, платьев, корсетов, «комедиантских уборов», башмаков. Покупается сукно алое, бархат черный, парча золотая травчатая, соболя на шапку, атласа на полу-шлафрок, гроденапль, штоф «по голубой земле серебром» — и прочее...

Любопытно, что в этих приказах «камэр-динеру» Штерну наряду с распоряжениями о выдаче или закупке материй и драгоценностей постоянно встречаются ризы, иконы и прочие предметы церковного обихода.

Столь же часты записи о выдаче «сертука теплаго», парчи, тафты, штанов обер-камергеру графу Алексею. Разумовскому, — фавориту государыни. Записи эти встречаются ежедневно, а иногда даже по несколько раз в день, что показывает, сколько времени заботам о нарядах уделяла императрица. Любила Елисавета и вообще все предметы роскоши, и росписи ее вещей, находящихся на хранении у ее любимца Чулкова так и пестрят — кофейными и прочими сервизами, «коробочками круглыми», «коробочками филигранными», «обоями кожаными, золотыми,[7] и многочисленными персонами», или портретами родственников и прочих. По этим записям можно составить себе самое точное представление о всех мелочах обихода царицы. Некоторые частные люди того времени также жили необычайно роскошно. Не говоря уже о сказочном великолепии Разумовских и графа Петра Ивановича Шувалова, даже менее именитые дворяне жили богато. Так, в реестре предметов, оставшихся после смерти полковника Ахтырского полка Лесевицкого перечислены принадлежавшие ему сокровища. Здесь множество пар серег, золотых и серебряных крестов, перстней, оружия и прочего.

Естественно, что страсть к уборам и поклонение женщине выработало особый тип «любезников» и «петиметров», особый язык, особые комплименты и особое понятие о фаворитизме, который процветал во всех слоях дворянской России. В комедии Сумарокова «Чудовищи» определяется тип «петиметра» того времени: «Научиться как одеться, как надеть шляпу, как табакерку открыть, как табак нюхать, стоит целого веку», а высмеивая своего соперника, этот же франт [С. 12] восклицает: «Это будто человек! Кошелек носит такой большой, как заслон; на голове пуклей с двадцать, тростку носит коротенькую, платье делает ему немчин; муфты у него и отроду не бывало, манжеты носит короткие, да он же еще и по-немецки умеет».

Длинный ряд книг специально задается целью воспитать внешность человека, начиная с юношеских лет и кончая зрелыми его годами.

«Младый шляхтич, — говорится в книге, посвященной юношеству,[8] — или дворянин, ежели в ексерциции своей совершен, а наипаче в языках, в конной езде, танцовании, в шпажной битве, может с такими досугами прямым придворным человеком быть».

Далее следует множество правил, или «регул», из коих приведем только любопытнейшие:

«Умный придворный человек намерения своего и воли никому не объявляет, дабы не упредил его другой, которой иногда к тому же охоту имеет».

«Отрок должен быть весьма учтив и вежлив как в словах, так и в делах: на руку не дерзок и не драчлив, также имеет оной стретившегося на три шага не дошед и шляпу приятным образом сняв, а не мимо прошедши, назад оглядываться».

«Младые отроки должны всегда между собою говорить иностранными языками, а особливо, когда им что тайное говорить случится, чтобы слуги и служанки дознаться не могли, и чтоб можно их от других незнающих болванов распознать».

Очень забавны «Истинная политика знатных и благородных особ»[9], а также книга, переведенная в 1742 году и озаглавленная — «Грациан придворной человек»[10], в коей автор в трехстах «регулах» преподает советы, «через кого можно сделаться щастливым».

Еще более поучительны разговоры Аристина с Тимолеоном, содержащие множество советов для житейского обхождения[11]:

«Учтивостью и тем приятным видом, который иные от природы, а другие от науки получают, все можно сделать».

«Всякую новость любящие французы в изобретении, в перемене, в делании новомодного и в глаза бросающегося платья всех европейцев превзошли».

«Посему новая мода такой тиран, которого законам и своенравству необходимо последовать должно».

«Однако, со всем тем умному человеку в самом явлении новой моды надобно смотреть чина и состояния своего, а притом знать лета свои, дабы ни чину ни летам непристойности не сделать». [С. 13]

«Которое платье двадцати лет молодцу прилично, то на пятидесятилетнем человеке смешно и безобразно будет. Ежели штатской сделает себе красное или синее платье с золотым позументом, то уже ему во Франции, конечно, дивиться станут, потому что такие цветы с золотым позументом больше военным и придворным, нежели штатским пристойны».

«Ношение штатскому сих цветов платье с золотом так же смешно, как капитану гвардии в круглой епанче и платком повязавшись перед строй или ко двору прийти».

«Я было и забыл, — заканчивает автор, — тебе о ливреях на людей да об экипаже говорить; а в сих двух пунктах не только лучшей убор, но почти главная честь самого дворянина состоит... в служители себе таких людей выбирай, которые бы собою старее, лицом негнусны, росту среднего, а особливо доброго нрава, недрачливы, неспесивы, несварливы, учтивы, вежливы и чисты на руку были». «Кто выше меры свой экипаж делает и ливрею имеет, тот сие с гордости или от разоряющего неразумия делает или уже в таком умысле, чтобы побогатее себе жену выманить»[12].

Однако люди того времени заботились не только о красоте тела, одеждах и движениях, а также и о человеческой речи, о смысле и «звуке» ее, словом о всем, что поддается известному воспитанию. Несколько книг, посвященных «манере говорить», выяснят нам и требования того времени.

«Нет скучнее такого ученого человека, — говорится в «Книге Язык» (1761 г.)[13], — который всю свою жизнь во уединении препровождает и, ни малого обхождения не имея, по случаю в такую компанию придет, где люди разумные, политичные и обходительные. Там будучи он ни слова не говорит, а если что и скажет, так с великим размышлением, без всякой приятности, с замешательством, дико и совсем странно».

«Благопристойность речи» также необходима была для светского обхождения. «Хотя вдруг и всего голосу переменить нельзя, однако, ежели в нем или в языке какой порок есть, то многими трудами и хитростью сей порок исправить можно». «Почти все скоролеты великие говоруны и во мнении своем непорядочные люди. Я часто видал, что вы, подле толстобрюхова адвоката сидя, с нетерпеливостью потели, которой вам и десяти слов выговорить не дал, а сам, через два или три часа умолкая, власно, как в барабан тревогу бил».

«Я не могу сему надивиться, что не только женщины, да многие мужщины не токмо шевеленье, но и картавленье себе притворяют, хотя с природы оного не имеют». «Речь человеческая должна быть чистой, тихой, твердой, плавной, умеренной и доброгласной». То же и жест, «который есть движение каким-нибудь членом», а «глаз и рука суть крылья человеческой речи». [С. 14]

Говорить любезности или комплименты считалось необходимой частью светского воспитания, хотя многие журналы ехидно критиковали эти обычаи. «Комплимент, — говорит «Трудолюбивая пчела», — принадлежит к словам, ничего не знаменующим»; и далее поясняет: «Кому-нибудь сделать комплимент есть беспристрастное движение одной части тела или наклонение спиной и движение одной ноги и, обыкновенно, ни разум ни воля в том никакого участия не имеют»[14].

Одна книга специально указывает случаи, когда и кому в жизни надо говорить любезности[15].

Очень любопытна глава о «Языке комплиментиста», где сказано, что комплименты «умному человеку с учтивостью принимать и отдавать надлежит», причем, однако, советуется «всеми силами того храниться, дабы хвалою своею малейшего карла чрезвычайным великаном, а наибольшего исполина или гиганта необыкновенной малости карликом не учинить».

Понятно, что такого рода любезности имели смысл не только в разговорах с женщинами в гостиных, но во всех случаях, когда хотели кому-либо «угодить» люди того времени. А также «угождений» было немало и по отношению к начальству и к «фаворитам» всех общественных слоев. Недаром в книге «Наука щастливым быть» (1759 г.) существует целая глава «О фаворите». «Ежели ты, — говорит автор, — по счастию своему из незнаемости свободившись, в милость у высокой персоны придешь, то тебе надежду в Европе иметь можно, ибо я слыхал, что людей в сей части света и по заслугам и по достоинству в чины производят». Смотри на монарха «как астрономы на господствующие планеты, мореходцы на компас и на Северную звезду смотрят.

Вельможей тех за разумнейших ставят, которые нрав их лутче других знают, и по оному поступая, воли патрона своего угождают»[16]. [С. 15]


Текст статьи приведен в соответствие с нормами современного правописания, лишь в цитатах из произведений XVIII в. отдельные слова оставлены в написании той эпохи. Авторские примечания дополнены сведениями об авторах цитируемых произведений.





[1] Любопытно отметить, что Ломоносов также был женат на немке Цильх, марбургской уроженке.

[2] Поуп, Александр (1688—1744). Похищенной локон волосов / Поэма героическая г. Попе сочиненная на аглинском языке, переведена с францусскаго 1748 году. — [М.: Унив. тип.], 1761. — 44 с. С. 3, 10—11.

[3] Так, описывая времяпровождение дам, современный романист говорит: «Одне толкуют движения, знаки, взгляды, где на всяком слоге помраченную честь слышать. А когда ж случится, что разговоры на несколько пресекутся, то опахалы и табакерки оной подкрепляют, поют, смотрят в маленькие трубки и прочее».

[4] Там же. С. 87.

[5] Русская старина. 1878. XXIII. С. 189.

[6] Щербатов М. М. О повреждении нравов в России // Русская старина. 1870. Август. С. 103, 113.

[7] Образцы такой cuir de Cordoue [кордовской кожи — прим. ред.] того времени до сих пор сохранились под Петербургом в охотничьем домике «Елисаветино», ныне принадлежащем В. Н. Охотникову.

[8] «Юности честное зерцало или Показание к житейскому обхождению: Собранное от разных авторов», регулы 18, 20, 22 и 27.

[9] Истинная политика знатных и благородных особ / Переведена с францусскаго чрез Василья Тредиаковскаго Санктпетербургския имп. Академии наук секретаря. — СПб., 1737, 1745, 1765, 1787.

[10] Грасиан-и-Моралес, Бальтасар (1601—1658). Грациан. Придворной человек / С францусскаго на российский язык переведен канцелярии Академии наук секретарем Сергеем Волчковым. — [СПб.], 1741, 1742.

[11] Ленобль, Эсташ (1643—1711). Светская школа или Отеческое наставление сыну о обхождении в свете / Чрез г. ле Нобль.; С францусскаго на российской язык перевел Сергей Волчков. — СПб.: При Имп. Акад. наук, 1761. С. 69, 92, 94—95.

[12]  Там же. С. 103, 104, 109—111.

[13] Борделон, Лоран (1653—1730). Книга Язык / Переведена с францусскаго Сергеем Волчковым. — СПб.: При Имп. Акад. наук, 1761.

[14] Трудолюбивая пчела. 1759. Апрель. С. 209.

[15] Борделон, Лоран. Книга Язык. — СПб., 1761. С. 85, 101.

[16] Наука щастливым быть / Переведена с немецкаго на российской язык Сергеем Волчковым. — СПб.: При Имп. Акад. наук, 1759. С. 326—327.

Мировая художественная культура XVIII в. (первая четверть) XVIII в. (вторая четверть)
Литература XVIII в. (первая четверть) XVIII в. (вторая четверть)
Музыка XVIII в. (первая четверть) XVIII в. (вторая четверть)
История XVIII в. (первая четверть) XVIII в. (вторая четверть)

« вернуться

версия для печати  

Rambler's Top100 Союз образовательных сайтов

Российский общеобразовательный портал - Лауреат Премии Правительства РФ в области образования за 2008 год
Обратная связь
© INTmedia.ru


Разработка сайта: Metric
Хостинг на Parking.ru
CMS: Optimizer