Российский общеобразовательный портал
Российский общеобразовательный портал
Министерство образования и науки РФ
ГлавнаяКаталогДобавить ресурс Поиск по каталогу: простой / расширенный
Коллекция: исторические документы Коллекция: исторические документы Коллекция: мировая художественная культураКоллекция: русская и зарубежная литература для школыМузыкальная коллекцияКоллекция: естественнонаучные экспериментыКоллекция: право в сфере образованияКоллекция: диктанты - русский языкКоллекция: история образованияКоллекция по зоологии

Каталог ресурсов » К » СТАТЬИ


Казанской демонстрация в Санкт-Петербурге. 6 декабре 1876 г. Статья Ю.А. Пелевина

Предлагаемая публикация посвящена демонстрации на площади Казанского собора в Санкт-Петербурге 6 декабре 1876 г. Это было первое массовое политическое выступление в России.

 
Тема внутренняя политика
Исторический период Новое время
Территория Российская империя
Народ русский
Персоналии Михайлов, Александр Дмитриевич - революционер, народник; Натансон, Марк Андреевич - революционер, народник; Бибергаль, Александр Николаевич - революционер, народник; Чернавский, Михаил Михайлович - революционер, народник; Фигнер-Сажина, Евгения Николаевна - революционерка, народница; Фигнер, Вера Николаевна - революционерка, народница; Плеханов, Георгий Валентинович, революционер, народник, социал-демократ; Попов, Михаил Родионович, революционер, народник
Язык оригинала русский
Библиография Бибергаль А.Н. Воспоминания о демонстрации на Казанской площади // Каторга и Ссылка. 1926. № 7-8; Дело о преступной демонстрации, бывшей на Казанской площади в С.-Петербурге 6 декабря 1878 г // Государственные преступления в России в XIX в. Сборник политических процессов и других материалов, относящихся к истории революционных и оппозиционных движений в России / Составлен под редакцией Б. Базилевского (В. Богучарского). Том II (1877 год). – Ростов на Дону,1906; Моисеенко П.А. Революционное движение среди рабочих Петербурга 1875-86 гг. // Летопись революции. 1923. № 5; Плеханов Г.В. Русский рабочий в революционном движении // Соч. Т. III. – М.: Госиздат., 1927; Попов М.Р. Записки землевольца. – М., 1933; Фигнер В.Н. Запечатленный труд. Воспоминания в двух томах. Т. 1. – М.: Изд-во «Мысль», 1964; Чернавский М.М. Демонстрация 6 дек. 1876 г. // Каторга и ссылка. 1926. № 7-8.

Антонов В.Ф. Революционное народничество – М., 1965; Богучарский В.Я. Активное народничество семидесятых годов. – М., 1912; Корнилов А.А. Общественное движение при Александре II (1855-1881). Исторические очерки. – М., 1906; Кузьмин Д. [Колосов Е. Е.]. Казанская демонстрация 1876 г. и Г.В. Плеханов // Каторга и ссылка. 1928. № 5; Левин Ш.М. Общественное движение в России в 60-70-е гг. XIX в., – М., 1958; Серебряков Е. Очерк по истории «Земли и Воли». – СПб., 1906; Ткаченко П. С. Революционная народническая организация «Земля и воля». – М., 1961.

Образовательный уровень основная школа, углубленное изучение
Источники Текст – Пелевин Ю.А. Первая протестная демонстрация в России // Вопросы истории. 2011. № 6. С. 14-29; изобр. – Каторга и Ссылка. 1926. № 7-8. Вклейка между 16-17 с.


Участники Казанской демонстрации 6 декабре 1876 г.


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Пелевин Ю.А. Первая протестная демонстрация в России

 

Статья посвящена знаменитой Казанской демонстрация в Санкт-Петербурге 6 декабре 1876 года, ставшей первой массовой протестной акцией в нашем отечестве.

Проведение агитационного митинга взял на себя кружок народников-бунтарей, которые объединились осенью 1876 г. под руководством Марка Натансона, известного революционера, пользовавшегося огромным авторитетом в подпольных кругах. Первоначально кружок не имел общепризнанного названия[1]. После Казанской демонстрации он примет название «Земля и воля», и войдет с ним в историю революционно-разночинского движения в России. «Земля и Воля» стала крупнейшей народнической организацией 1870-х годов, вступившей в непримиримую борьбу с самодержавием.

Землеволец М.Р. Попов в своих воспоминаниях впрямую указывал на решение кружка объявить о народившейся организации массовой демонстрацией на какой-нибудь из площадей Петербурга[2].

До этого, 30 марта 1876 г., народникам удалось организовать публичное выступление при похоронах студента Медико-хирургической академии П.Ф. Чернышева. Арестованный в 1874 г. по делу о пропаганде в империи («Дело 193-х»), он умер в Доме предварительного заключения. На похоронной процессии присутствовало по разным подсчетам от 2 до 3 тысяч человек[3]. Массовое шествие порождало надежды и побуждало к действию. «Многие очень сожалели, что по незнанию не могли принять в нем участия, – пишет Л.Г. Дейч. – Особенно жалели об этом спропагандированные рабочие, но вскоре затем они решили устроить демонстрацию без похорон: некоторые утверждали, что при старании можно

будет собрать в праздничный день две, а то и больше тысяч рабочих, не считая

интеллигенции. Мысль эта, по-видимому, понравилась Г.В. Плеханову, М.А. Натансону, А.Д. Михайлову и другим «троглодитам». Но инициатива принадлежала рабочим»[4]. Революционно настроенный мастеровой Н.И. Новиков, входивший в рабочий кружок, где вел пропаганду Г.В. Плеханов, позднее вспоминал: «Как сейчас помню, когда обсуждался вопрос о Казанской демонстрации на сходках того времени, то многие из нас говорили: «Лишбо нам набрать тыся[ч] 15, ато мы двинемся к зимнему дворцу: “Выходико, мол, к нам, ваше величество. Мы с Табой потолкуем о земле и воле”»[5]. Но это были только мечтательные пожелания, не более. Сам Плеханов писал, что «они [рабочие – Ю.П.] уверяли нас, что если хорошо взяться за дело и выбрать для демонстрации праздничный день, то на нее соберется до 2000 рабочих. Мы сомневались в этом, но бунтарская жилка заговорила в каждом из нас, и мы сдались»[6].

Задуманное выступление посвящалось политическим узникам царских тюрем. Об их тяжелом положении нужно было заявить как можно громче. Один из учредителей «Земли и Воли», а в будущем фактический руководитель организации, Александр Михайлов так определял цели демонстрации: «Страдания близких людей не давали покоя. А между тем по поводу всего этого молчит печать и общество. Представители печати знают и многие возмущаются, но печать молчания наложена им на уста. А общество, знает ли оно, что происходит в казематах родной страны, знает ли, кого так усиленно подавляет власть? Конечно, нет. До него доходят отрывочные слухи о ловле каких-то кровожадных демагогов-революционеров, да иногда оно видит рыдающих отцов и матерей, лишенных детей, замешанных, в какой-то политической истории. Вот и все. А истину, жаждущую света, тщательно прячут те, против кого она. <…> Человек, любящий свободу, не должен переносить безответно лишения этого священного дара другого человека. Надо открыть святую истину миру, показать, как и за что борются те, которых преследует правительство»[7]. Массовое выступление «было вызвано тревожными и мрачными известиями, которые получались из крепости и тюрем, переполненных заключенными. Арестовали сотни молодых людей за пропаганду социалистических учений в деревнях или в рабочих кварталах, – писала будущая народоволка А.П. Прибылева-Корба. – Тяжесть заключения усугублялась желанием правительства отбить охоту молодежи к дальнейшим попыткам проповедовать социалистические истины. Во многих тюрьмах режим был ужасен и приводил часто к скоротечной чахотке, к самоубийствам и иногда к умопомешательству. Казанская демонстрация явилась выразительницей чувства негодования, вызванного бесчеловечным содержанием заключенных»[8].

Акция мыслилась как активное общественное действо. Народнический кружок считал одной из свих задач «поддерживать в обществе возбужденное состояние, недовольство и внушать беспокойство властям, – утверждала В.Н. Фигнер. – Казанская демонстрация была затеяна именно с этой целью; она должна была <…> сделать вызов правительству и среди всеобщего затишья своей дерзостью поразить противников и ободрить сторонников»[9]. А.Д. Михайлов охарактеризовал цели и задачи акции следующим образом: «Казанская демонстрация была мыслью группы народников и первым ее практическим шагом. Она смотрела на такой факт, как на естественный в целесообразный поступок всех способных решительно протестовать против подавляющего насилия. Это, по ее мнению, была пропаганда действием, влияние которой чрезвычайно сильно и широко. Для идущих на площадь – это случаи проверить свои чувства и воспитать в себе привычку мирить слово с делом. Как воспитательное средство, оно должно быть применено к возможно большему числу лиц и потому на демонстрацию были приглашены все существующие партии, лица из интеллигенции и рабочие. Последствий инициаторы предвидеть не могли, так как все зависело от массы случайных обстоятельств, а от правительства они конечно ласки не ждали»[10].

Подготовка агитационного выступления заняла около месяца и вызвала острые дискуссии среди радикальной молодежи. Так например, по воспоминаниям члена основного землевольческого кружка Н.И. Сергеева, в квартире одного из народников на Преображенской улице разгорелись дебаты по поводу целесообразности такой манифестации. Особенно упорно спорили Натансон и А.П. Боголюбов-Емельянов[11], входивший в основной кружок «Земли и Воли», «энергичный пропагандист, сердечный товарищ, решительный и смелый»[12]. Он упорно выступал против какого-либо массового выступления из-за малочисленности сил. Натансон, напротив, предлагал «устроить в Петербурге внушительную демонстрацию с речами, она имела бы, на его взгляд, значение прецедента и вызвала бы другие более широкие выступления[13].

Организация демонстрации была проведена из рук вон плохо. М.М. Чернавский, участник митинга, считал, что «слово «организация» — слишком громкое выражение по отношению к тем примитивным приемам, с помощью которых демонстрация была устроена»[14]. Выступление готовилось центральным кружком, но не все его члены знали о намеченном мероприятии. Незадолго до него был даже создан Распорядительный Совет[15], который, правда, никаких действенных мер не предпринял, и о котором мало кто слышал. Рядовым устроителям и участникам публичной акции имена организаторов не были известны. Н.И. Сергеев утверждал, что первую скрипку играл Натансон, но, следя за ходом дела, он все время оставался в тени[16].Так, например, М.М. Чернавский, осужденный по делу о демонстрации, только на каторге узнал, что «главным инициатором и организатором был Натансон»[17]. Вместе с тем Плеханов впоследствии рассказывал П.Б. Аксельроду, что он получал именно от Натансона, каждый день инструкции, а вечерам отдавал ему точный отчет о сделанном[18]. В этот период Плеханов был начинающим революционером и с благоговением относился к столь высокому авторитету.

Мешали подготовке митинга у Казанского собора и некая другая инициативная группа, готовившая выступление на Исаакиевской площади. Еще в ноябре 1876 г. в Петербурге распространился слух, что у Исаакиевского собора произойдет демонстрация, которая начнется с панихиды по убитым в Сербии русским добровольцам[19]. Однако акция не состоялась из-за малого числа участников[20]. По мемуарному свидетельству М.Р. Попова, было даже две попытки собраться у Исаакиевского собора[21]. Кто был их инициатором, так и осталось не выясненным. Многие из пришедших сюда не откликнулись на призывы участвовать еще в какой-либо манифестации.

Накануне казанского митинга состоялась расширенная сходка на квартире А.К. Преснякова. На ней было много интеллигенции, рабочих почти не было. Большинством решили, что выступление должно состояться в любом случае. Тогда же возникло предложение о красном знамени с надписью «Земля и воля», о котором прежде не было и речи[22].

Однако решение было отнюдь не единогласным. Бурные дебаты продолжались. Наиболее упорно различные точки зрения представляли тот же Боголюбов-Емельянов и Плеханов. На собрании присутствовал рабочий-революционер П. Моисеенко, работавший на фабрике Шау. Он вспоминал впоследствии: «Одни доказывали, что демонстрация только убавит наши ряды и существенного ничего не даст, другие – что, напротив, она даст толчок в обществе; если рабочие еще и не поймут ее значения, все же лозунг «Земля и воля» всколыхнет народные массы»[23]. В конце концов, решение о проведении демонстрации восторжествовало. Моисеенко и еще одному рабочему «было поручено созвать побольше народа, не рассказывая зачем, а просто объяснить, что будет собрание»[24].

Красное знамя приготовили на конспиративной квартире основного кружка на Петроградской стороне. Здесь жили будущие народоволки Е.Д. Сергеева и М.Н. Оловенникова (Ошанина) с двумя сестрами. Одна из них, Наталия, нашила на знамени белыми шелковыми шнурами слова  «Земля и воля»[25].

Надо заметить, что рабочие отнеслись к такому девизу скептически. Плеханов пояснял: «Надпись: «Земля и воля» мы считали наилучшим выражением народных идеалов и требований. Но именно народу-то, по крайней мере, столичному народу, она и оказалась непонятной. «Как же это так, — рассуждали потом на некоторых фабриках, — они хотели земли и воли? Земля-то это так, земли точно надо бы дать крестьянам, а воля-то ведь уж дана. В чем же тут дело?» Вышло, что со своим девизом: «Земля и воля» мы опоздали по меньшей мере на пятнадцать лет»[26], после отмены крепостного права.

Датой демонстрации определили воскресенье 6 декабря – день церковной памяти наиболее почитаемого на Руси святого, святителя Николай Угодника. Это должно было скрыть на какое-то время подлинные намерения собравшихся. Место проведения у кафедрального собора, посвященного Казанской иконе Божией Матери, было также выбрано вполне продумано. Крупный вместительный храм на Невском проспекте позволял собраться большому числу людей, не вызывая преждевременных подозрений полиции.

По полудню в праздничный церковный день у собора собрались главным образом учащаяся молодежь и демократически настроенная интеллигенция. О числе участников, как обычно в таких случаях, существуют разные свидетельства. Мемуаристы расходятся в своих подсчетах, называя цифры от «нескольких десятков»[27] до 500 человек[28]. В закрытых документах III отделения, которые составлялись по горячим следам, и в которых нужно было выяснить подлинные масштабы события, говорилось о 150[29] и 200 человек[30]. Цифру 150-200 человек называет и Чернавский, добавляя, что в предыдущей несостоявшейся демонстрации у Исаакиевского собора молодежи было больше[31]. При судебном разбирательстве свидетели показывали, что «всех было 200 или 300 человек»[32].

Впрочем, сомнение будет вызывать любое приведенное число действительных демонстрантов, так как к ним примешались случайные зрители – любопытствующие горожане, а также верующие, пришедшие на церковную службу. Руководители акции, следует отметить, в ней не участвовали, ибо членами основного кружка было решено, что «лица, исполняющие определенные функции по организации, на площадь не должны выходить»[33].

Рабочих собралось очень немного. Моисеенко вспоминал, что «на паперти стояло много студентов и курсисток, рабочих было очень мало»[34], об это же утверждала Вера Фигнер[35]. Сергеев свидетельствовал, что «рабочих явилось ничтожное количество, так что демонстрировала одна учащаяся молодежь»[36]. Чернавский отмечал: «Сравнительно с учащейся молодежью их [рабочих – Ю.П.] было мало. Надо принять во внимание, что распропагандированные рабочие на петербургских фабриках представляли в то время редкое исключение»[37]. Другой участник демонстрации А.Н. Бибергаль писал, что «молодежи собралось достаточно, но рабочих пришло весьма мало. Произошло это отчасти оттого, что агитация велась слабо, рабочие не были еще достаточно сорганизованы, да и сознательных рабочих было очень мало. У меня накануне ночевало человек 10 рабочих, но цель и значение демонстрации им не были понятны, и они утром, в день демонстрации, повертелись в соборе и ушли»[38]. При самом завышенном подсчете, встречающемся в мемуарной литературе, рабочих было несколько десятков[39]. «На площадь хлынул нигилист», а не пролетарий[40].

В несостоявшемся широком участии пролетариев землевольцы видели главный просчет своей агитационной акции. «Нас подвели рабочие петербургских фабрик, – утверждал Сергеев, – обещавшие своим учителям – лицам, которые тогда вели на заводах пропаганду революционных идей, что они явятся во множестве, чтобы показать правительству силу рабочего класса, обещание не было исполнено, чем и объясняется неудача демонстрации»[41]. На площади появились только те редкие рабочие, которые были тесно связаны с пропагандистскими кружками, а такие были наперечет. По удручающему признанию Плеханова, Казанская демонстрация для пролетариев «могла быть интересна разве лишь как новое, невиданное зрелище. Для деятельного участия в ней у них не было никакого осязательного повода. Поэтому они и не пошли на нее. Еще за несколько дней до демонстрации мы увидели, как несбыточны были розовые надежды задумавших ее революционных рабочих кружков. Но отступать было уже поздно»[42].

Почему многочисленные петербургские пролетарии оказались в стороне от соборной площади? Одна из причин в том, что им не уделялось особого внимания народническими пропагандистами. «Городской рабочий занимал второстепенное место в расчетах революционеров, ему посвящалась, можно сказать, только сверхштатная часть сил, – писал в 1879 г. Плеханов через три года в № 4 «Земли и воли»» «В городе пропаганда велась между делом, в минуты, когда деревня почему-либо была недоступна для пропагандиста, и велась притом исключительно с целью выработать из городского рабочего пропагандиста для деревни же. Такое отношение к делу, естественно, исключало возможность как настойчивой, систематической пропаганды, так и, в особенности, организации городских рабочих, и в настоящее время дает себя чувствовать очень плачевными результатами» [43]. Пролетарий вовсе не рассматривался народниками как самостоятельная социальная сила в борьбе с самодержавием за социалистическую революцию. В нем видели того же крестьянина, пришедшего на заработки в город. Распропагандированным рабочим отводилась роль лишь агитаторов в деревне для поднятия крестьян на революцию. «Разойдясь по селам и деревням средней части России, из которой пополняется главным образом их контингент, городские рабочие сыграют роль «воровских прелестников», оказавших столько услуг Разинскому и Пугачевскому движению»[44].

Вместе с тем немногие распропагандированные пролетарии не пользовались авторитетом в своей заводской среде. «Рабочая масса относилась к рабочим-социалистам как к чему-то чуждому, относилась часто насмешливо, иногда даже враждебно, и это — факт такого рода в котором, к прискорбием, не может не сознаться всякий, знакомый с делом. <…> Понятно, что при таком взаимном отношении самая пропаганда не могла иметь большого успеха и вылавливала только отдельных личностей, не увлекая за собою массы»[45]. По признанию А.Д. Михайлова, широкого влияний в рабочей среде землевольцы так и не приобрели[46].

Основной контингент демонстрантов 6 декабря составили студенты, курсистки, низшие слои интеллигенции. Потому считать выступление у Казанского собора  р а б о ч е й  д е м о н с т р а ц и е й  совершенно неправомерно. Это было вполне интеллигентское протестное выступление с попыткой п р и в л е ч ь  р а б о ч и х.

В советское время историческое значение казанского выступления было истолковано как первая рабочая демонстрация. Подлинная действительность приносилась в жертву подтверждения теории победившего марксизма-ленинизма, по которому гегемоном и движущей силы истории считался пролетариат. Апологетом подобной концепции выступила Э.А. Корольчук, сделав научную карьеру на пролетарском окрасе демонстрации[47], превратив митинг у Казанского собора в один из многочисленных метафактов отечественной истории. Но именно в таком освещении казанская демонстрация попала в школьные и вузовские учебники.

Итак, в исторический день манифестанты собрались возле правого портика собора, а также в самом храме иконы Казанской Богоматери. Поскольку «посторонних рабочих совсем не было, – пишет Г.В. Плеханов. – Мы видели, что сил у нас слишком мало и решились выжидать. Рабочие разошлись по ближайшим трактирам, оставив у соборной паперти только небольшую кучку для наблюдения за ходом дел»[48].

«К концу совершавшегося в Казанском соборе богослужения, – сообщал «Правительственный вестник», – начали в значительном числе собираться в храм молодые люди, по внешности коих можно было предполагать, что они принадлежат к числу учащейся молодежи. В группах молодых людей заметны были также и женщины»[49]. Они не крестились, ходили по храму между царским местом и кафедрой, а «во время молебна вели себя весьма неприлично: шептались, смеялись и о чем-то сговаривались[50]. Молодые люди пытались узнать, как будет проходить митинг, что им нужно делать, но никто ничего не знал. Оставалось только ждать.

К концу литургии церковный староста обратил внимание, что студенты не расходятся. Скопилась «толпа молодежи, человек в 150, и несколько частных лиц – заказчиков молебнов»[51]. Чтобы отсрочить время, собравшиеся решили отслужить панихиду по умершим политическим заключенным. Но на этот день в царской семье были именинники, потому молебствие полагалось только о здравии. Тогда кто-то из присутствующих предложил: «Если нельзя служить панихиду об умерших, надо служить молебен за здоровье живых, сидящих в тюрьмах». Из этого тоже ничего не получилось. Но вот по толпе пошел слух, что нужно выходить на площадь. Здесь «происходит, – вспоминает участник событий, – непродолжительное замешательство и колебание, на лицах выражение недоумения. Видимо каждый спрашивает себя: «где же это будет, здесь, или надо куда-нибудь продвинуться? И что мне нужно делать?»[52].

Демонстранты собрались на паперти собора с левой стороны. Плеханов, оказавшись в центре группы, взмахнул фуражкой и произнес речь, как утверждает В.Н. Фигнер, экспромтом[53]. У него было достаточно времени для подготовки, но все-таки он импровизировал. Так получилось из-за того, что он вообще не должен был публично выступать. Для произнесения речи предназначался, по уверению О.В. Аптекмана, какой-то «другой товарищ»[54]. Ибо Георгия Валентиновича берегли от ареста, подобно всем другим организаторам, не явившимся на демонстрацию. Выступление Плеханова сохранилось только в пересказах, оно носило типично пропагандистско-народническое звучание. Оратор изобличал произвол помещиков и царских чиновников по отношению к крестьянству, а также эксплуатацию бесправных городских работников своими хозяевами. Перечислив «мучеников за народное дело» от декабристов до нечаевцев и долгушинцев, он причислил их к продолжателям борьбы Разина, Пугачева»[55]. Далее «молодой человек обратился к окружающим его со следующими словами: «мы всегда чтим этот день в память сосланных в каторжную работу...» и, произнеся засим несколько фамилий и невнятных слов, закончил свою речь криком: «да здравствует свобода! ура!» Крик этот был подхвачен окружающими. Затем тот же молодой человек вынул из-за пазухи стоявшего около него крестьянского мальчика красный флаг с надписью на нем крупными буквами: «Земля и воля», и махал им, продолжая кричать «ура!» При этом несколько человек, стоявших в центре группы, подняли на руки крестьянского мальчика, который тоже кричал «ура», махая флагом»[56]. Этим мальчиком был шестнадцатилетний подросток Яков Потапов, неграмотный, выходец из деревни Тверской губернии, с малолетства отданный на фабрику Торнтона в Петербурге и нашедший сочувствие у народнических пропагандистов.

«Собственно программа демонстрации, еще не была выполнена, – утверждал Бибергаль, – но сравнительно небольшое число собравшихся заставило этим ограничиться»[57]. Чернавский дал подробное описание митингу, происшедшему у паперти: «В этот момент почти вся Казанская площадь представляла обычный вид, какой она имеет в праздничные дни и в этот час (было около половины первого). Только в одном углу, который во всякое время обычно пустует, остановился плотный людской клубок, откуда слышится речь. Понятно, что этот клубок тотчас же привлекает внимание огромной толпы гуляющих по Невскому и запоздалых богомольцев, выходящих из собора. Вокруг клубка образуется и быстро растет кольцо любопытных. По панелям Невского в этот час течет почти сплошная река гуляющих. Мало по малу эта река совсем застопорилась, так как многие пешеходы остановились, им хочется узнать, что собственно происходит в углу площади. Но не одна только публика обратила внимание на демонстрантов. С первых слов оратора с разных сторон раздаются свистки городовых, сзывающие дворников»[58]. Вся демонстрация вместе с речью Плеханова продолжалась не более 5 минут[59]. «За сим некоторые кричали, чтобы не расходиться, а направиться всем вместе по Невскому проспекту, другие же кричали, чтобы расходиться; в это время подоспел околоточный надзиратель с городовыми»[60].

Петербуржцы, случайно оказавшиеся вблизи, пытались понять, что происходит. Одни строили догадки о приезде государя императора; другие предполагали, что «восстали поляки»; третьи полагали, что идет панихида по убитым в Сербии, а процессия устроена с целью объявления войны Турции; иным показалось, что кого-то переехал извозчик [61]. Многие из праздных наблюдателей не могли разобрать слов оратора, но слышали «ура, или что-то вроде этого»[62]. Но когда началась потасовка с полицией, стало ясно, что дело нечистое.

После речи Г.В. Плеханова началась непредусмотренная драка: у митингующих не было никакой договоренности и указаний, нужно или не нужно оказывать сопротивление властям[63]. Полиция тем временем стала разгонять и арестовывать «протестующую публику». Отбиваясь, демонстранты двигались к памятнику М.И. Кутузову и далее к углу Невского проспекта, к дому Лесникова. Группа землевольцев, под водительством Михайлова[64], сплотилась вокруг оратора и не давала его в руки полиции. На Плеханова надели башлык, что изменило его внешность. К тому же полиция, не разобравшись толком, приняла за оратора студента И.А. Гервасия[65], которого поймали и отправили впоследствии на скамью подсудимых[66].

Между тем группа, где находился Г.В. Плеханова, «ответила полиции самым энергичным отпором, обратила нападающих в бегство, – как говорилось в листовке, отпечатанной в типографии «Вперед» и рассылаемой по почте по всей России. – Полицейские собрались в более значительном числе; к ним присоединились переодетые жандармы. Три раза повторялся натиск на ту же группу лиц, и каждый раз встречал отчаянное сопротивление»[67], некоторые женщины участвовали в рукопашной схватке наравне с мужчинами. Оратора удалось отстоять и увести с площади. Благополучно ушел и главный организатор акции Натансон, сопровождаемый Г.Н. Преображенским. Правда, он ни во что не вмешивался и наблюдал за происходящим со стороны[68]. Михайлов также избежал ареста, «благодаря приличию костюма»[69].

Полицейские одолели демонстрантов с помощью шпиков, приказчиков и дворников, которым вменялись «охранительные обязанности». Помогали также мясники, носильщики, лавочники, сторожа и певчие из собора.

Крепко досталось всем. Под горячую руку кое-кому из любопытствующих тоже попало. Например, в группу демонстрантов затесался «из интереса» носильщик Кашенцов. «Слышу городовой дал несколько свистков и захватил одного, – рассказывал пострадавший. – Человека два повернулись — один в ухо, а другой — в другое. Я схватился за городового. Говорю: нельзя так безобразить. Они начали на меня нападать. Я рассердился. Думаю: ну, так все равно: коли меня бить, так я вас не выпущу. Схватил одного, повалил и лежу на нем. Тут меня кто за рукав, кто за полу, кто за что — все пальто разорвали, и стали пинками бить. Какой-то лавочник увидал, что человека так терзают, ну, и заступился. <…> Я встал не в своем уме, ошалемши; побежал на площадь и вижу, они делают рассыпной строй, а их хватают. У меня пальто осталось на площади у церкви. Я подумал: побили, да еще и пальто унесут. Воротился к церкви, взял пальто и домой»[70].

Некий мещанин Кубов из споглядчиков также решился подойти к толпе дерущихся. Здесь неизвестно кто и ударил его по затылку. «Я упал и побоялся встать, – рассказывал потерпевший, – лежа взглянул исподтишка и вижу, что какая-то дама схватила меня за волосы и начала таскать; потом еще увидел стриженную. Потом я вскочил на ноги и увидел, околоточный надзиратель барахтается с господином. Околоточный просит помощи; я помог». Когда полицейский и мещанин, поплатившийся за любопытство, вели задержанного господина в участок, их били всех троих. На вопрос: почему их всех били, свидетель объяснил: «Господина били из публики: говорили, что он поляк, а нас били эти господа [участники митинга – Ю.П.] за то, что мы вели его» [71].

Хватали всех, кто внешностью и одеждой отличался от прочей публики: короткие пальто, студенческие куртки, шали, пледы, широкополые шляпы, очки, брюки, заправленные в сапоги. У юношей длинные волосы, а у девушек остриженные. Забирали в околоток тех, кого поймали. «Конечно, тут происходили и курьезы, – вспоминал А.Н. Бибергаль. – Так, какой-то купец, желая показать свою ревность, схватил студента и стал тащить его в участок, но на счастье студента тут оказался доктор Веймар[72]; он быстро нашелся, схватил купца с другой стороны и вместе со студентом, привел его в участок. Купец плакал и клялся, что он не «из этих», и его, наконец, отпустили»[73].

Плеханов свидетельствовал, что некоторые из митингующих были вооружены кастетами и отчаянно защищались. «С их стороны в особенности отличился тогда студент NN. Высокий и сильный, он поражал неприятелей, как могучий Аякс, сын Теламона, и там, где появлялась его плечистая фигура, защитникам порядка приходилось жутко. Как ни старалась схватить его полиция, он счастливо отбил все нападения и возвратился домой таким же «легальным» человеком, каким пришел на площадь. Пострадавшие от него, защитники «порядка» знали только, что их тузил какой-то высокий сильный брюнет, но лица его они совсем не запомнили. Когда потом, уже по окончании столкновения на площади, им встретился на Морской А.П. Боголюбов-Емельянов, они вообразили, что он-то и есть их победоносный неприятель»[74].

Но он не принимал никакого участия в демонстрации, оставаясь ее принципиальным противником. Во время проведения митинга он отправился в тир учиться стрелять. После того как на площади навели порядок, он появился там и стал расспрашивать случайных очевидцев, что произошло. К несчастью, на нем были широкополая шляпа и плед. И его отправили в участок; обнаруженный у него револьвер послужил веской уликой[75]. Судьба юноши была предрешена. Надо заметить, что был еще один револьвер, найденный полицейскими между дверьми, кто выбросил его при задержании, следствием так и не было выяснено[76].

Физиономию знаменщика Я. Потапова полиция отчетливо не заметила, и сразу его поймать нe удалось, вероятно, по тому, что «по платью он не было похоже ни на одного, из которых арестовывали», хотя на нем был приметный нагольный полушубок. Он с Верой Фигнер и ее сестрой Евгенией пошел по Невскому. Барышни приглашали Якова на обед[77]. Среди передовой интеллигенции было принято звать рабочих к себе в гости на домашнее угощение, при этом и те, и другие стеснялись ужасно.

Между тем верноподданный соглядатай некий крестьянин Рябинин все время следил за знаменщиком, но ни одного полицейского по пути не попадалось, чтобы сдать его власти придержащим. Только у Публичной библиотеки оказался городов, и доброхот указал на мальчика. Вдвоем они отвезли Потапова на извозчике в канцелярию жандармского управления. На двух девиц в серых шапочках правоохранители не обратили никакого внимание, и они благополучно тоже уехали на извозчике[78]. Знаменщик, проезжая мимо Аничкова дворца, резиденции великого князя Александра Александровича, стал кричать «Да здравствует свобода!» И городовой зажал ему рот[79]. При обыске у него нашли «в панталонах флаг из кумача»[80].

Полиция арестовала 36 человек[81] и доставила их в 1-й участок Казанской части. Среди них оказались и такие, кто не принимали никакого участия в протестной акции, но попали в общую облаву.

В участке задержанных избили[82]. К тому же, как водиться, обобрали: «полицейские, не стесняясь, клали мелкие вещи и деньги себе в карманы»[83]. Такая прочная традиция отечественных правоохранительных органов, разумеется, возникла не в околотке рядом с Казанским собором, зато преемственно, заметим, продолжается и до наших дней.

Арестованных подвергли избиению дважды. Сначала перед тем, как посадить в кутузку, а второй раз вечером перед выяснением личности и отправкой в «Предварилку»[84], то есть в Дом предварительного заключения. Больше других досталось непричастному А.П. Боголюбову-Емельянову. Его привели последним. Когда его стали бить, он пробовал выстрелить, но у него выбили барабан с патронами, и в руках у арестованного остались дуло и рамка, куда вставляется барабан[85]. Тогда он стал отбиваться рукоятью револьвера. Избиение превратилось в нещадное истязание. Ему раскровянили всю голову, а черной лентой, на котором висел револьвер, городовые чуть не задушили свою жертву[86]. А в это время в соседней комнате полицейского участка сидел помощник градоначальника генерал А.А. Козлов. Он, конечно, все видел и слышал, но считал полицейское рукоприкладство обыденным явлением и не вмешивался в следственные действия младших должностных чинов.

17 декабря последовало высочайшее повеление Александра II: предварительного следствия не производить, а обвинительный акт составить на основании материала, добытого предварительным дознанием. Пугливые и осторожные власти спешили поскорей расправиться с казанскими протестантами. Ради этого сократили следственные разбирательства с существенным нарушением процессуальных норм.

На скамью подсудимых отобрали 21 человека. Судили в Особом присутствий правительствующего Сената 18-25 января 1877 г. Дело слушалось в здании окружного суда на Литейном проспекте при переполненном зале, куда пускали только по билетам. Суд был скорым и пристрастный.

Обвинительный акт пестрел множеством юридических изъянов и явными противоречиями, начиная с искажения допросных показаний и кончая прямой подтасовкой следственных материалов. На суде свидетели путались, показывали совсем не на тех, на кого надо было, или не могли признать тех лиц, которых опознали на дознании[87].

Прокурор Санкт-петербургской палаты К.И. Поскочин оказался в весьма затруднительном положении. Чиновник исполнительный и не самый худший, надо заметить. Кого он допрашивал, отмечали, что он «отличался большой либеральной подкладкой»[88]. Но перед прокурором встала в сущности невыполнимая задача – осудить людей за деяние, не предусмотренное действующим «Уложением о наказаниях уголовных и исправительных». В самодержавной России никогда не проводились несанкционированные массовые митинги антиправительственного толка. Потому в законодательстве отсутствовала статья, предусматривающая наказание за таковые деяния. По существовавшим юридическим нормам участников казанской акции было не за что судить: состав преступления отсутствовал. Но не тут-то было. Сенат отнес манифестацию к категории политических бунтов, применив статья 252, относящуюся к тому отделу «Уложения», где рассматривались «бунты против власти верховной», то есть российского самодержца, и «дерзостно отрицался установленный государственными законами образ правления или порядок наследия престола»[89] Со всей очевидностью казанское выступление ни в коем случае не была бунтом против верховной императорской власти.

За демонстрантами еще числилась драка у собора. Здесь пошла в ход суровая статья 269: «оказание явного, соединенного с насилием, сопротивление служителям местной полиции» и «преступное противодействие властям законным»[90]. Между тем известный адвокат Г.В. Бардовский справедливо отметил что в «Уставе о наказаниях» имеется другие статьи, вполне уместная для подсудимых. В статье 30 предусматривался случай, «когда ослушание оказано жандармам и другим полицейским служителям, наряженный для соблюдения порядка при многочисленном стечении народа, то виновники подвергаются аресту не свыше семи дней или денежному взысканию не свыше 25 рублей». А статья 31 определяла: «За оскорбление полицейских или других стражей <…> во время отправления ими должности, виновные подвергаются за обиду действием аресту не свыше трех месяцев». В заключение защитник заявил, что «в данном случае подсудимых невозможно судить за то, в чем они обвиняются».

Не будь исход дела заранее предопределен Александром II свыше, процесс кончился бы пустячными приговорами. Но Особым присутствием подсудимые были признаны виновными «в дерзостном порицании установленного государственными законами образа правления и в насильственном сопротивлении полицейским властям». Подсудимые считали по-иному, М.М. Чернавский, например, в последнем слове заявил: «Я обнаружил только человеческие чувства к страдальцам за убеждения»[91].

Приговор поразил всех невиданной жестокостью и несправедливостью. За пять минут свободного изъявления своего мнения людей приговорили к долгим годам заключения. Пятеро обвиняемых были осуждены к каторге от 15 до 10 лет, другие к ссылке на поселение. А.П. Боголюбов-Емельянов получил 15-летний каторжный срок. С тремя рабочими Яковом Потаповым, Матвеем Григорьевым и Василием Трофимовым суд поступил необычным образом. Он принял во внимание «свойственное их летам легкомыслие» и то обстоятельство, что «принадлежа к крестьянскому сословию, они могли быть вовлечены в преступление только чуждой этому сословию средой, из которой исходят преступные стремления». По ходатайству суда Высочайшим повелением 19 мая 1877 г. их разослали в отдаленные монастыри сроком на пять лет «для исправления их нравственности»[92]. Троих подсудимых признали невиновными.

Итоги Казанской демонстрации оказались неутешительными. Народу собралось удручающе мало, притом учащаяся молодежь, а не рабочие. Массовое выступление пролетариата не состоялось. Идейные задачи протестного выступления не получили широкого распространения среди демонстрантов, и даже отчасти от них скрывались. План проведения акции не был выработан. Главные инициаторы, которые должны были руководить собравшимися, не явились на площадь. Протестная публика не знала, что ей делать, и пребывала в вопросительном ожидании. Митинг прошел самотеком, неорганизованно, что было предопределено еще на стадии его подготовки. Наконец, демонстрация так быстро закончилась, что ее можно называть самой краткой из всех антиправительственных демонстраций, бывших в дореволюционной России. Многие из этих негативов объясняется тем, что выступление готовили народники-бунтари, анархисты по своим взглядам, это и сказалось на результатах.

Либерально-демократический историография была не склонна преувеличивать итоги казанского предприятия. «Затея эта кончилась полной неудачей»[93], – писал А.А. Корнилов. В.Я. Богучарский отметил, что Казанская демонстрация, устроенного землевольцами, была безуспешной и в то время фактом единичным[94]. В 1920-е годы Д. Кузьмин (Е.Е. Колосов) крайне низко оценивал казанскую манифестацию: «Собственного говоря, и «демонстрации» не получилось никакой»[95]. Однако один из первых историков «Земли и воли» Е.А. Серебряков справедливо заметил: «В первую минуту эта демонстрация произвела удручающее впечатление. <…> Но правительство само постаралось исправить ошибку революционеров. Суровый приговор над казанцами вызвал общий крик негодования и вместе с тем показал обществу, что демонстрация, очевидно, уже не так была смешна, если правительство вынуждено было прибегнуть к столь суровым мерам»[96]. Мирная демонстрация приравнивалась к бунту.

На современников манифестация 6-го декабря произвела тяжелое впечатление. В их глазах последствия акции выглядели угнетающе: дикая расправа на площади, избиения в полицейском участке и, в конечном счете, чудовищный судебный приговор. Все это порождало чувство возмущения и разочарования.

Выступление у собора вызвало отрицательную реакцию не только в широких либеральных кругах, но и в радикальных. Сам Плеханов расценивал результаты митинга как весьма неудовлетворительные: «Казанская демонстрация была первой попыткой практического применения наших понятий об агитации. Понятия эти были в то время еще слишком отвлеченны, и уже по одному этому не могло быть удачным их практическое применение. Казанская демонстрация наглядно показала, что мы будем всегда оставаться одни, если в своей революционной деятельности будем руководствоваться лишь своим отвлеченным пристрастием к «агитации», а не существующим настроением и данными насущными нуждами той среды, в которой собираемся агитировать»[97].

Петербургских «бунтарей-народников» обескуражили последствия демонстрации, землеволец Сергеев вспоминал: «Выяснилось очень скоро, что демонстрация не удалась <...> Мы рассчитывали провести удачную демонстрацию, чтобы приостановить преследование молодежи и рабочих и вызвать сочувствие общества». А вышло наоборот: последовавшие за выступлением аресты грозили разрушить уже создававшуюся организацию[98]. В рабочей среде акцию у Казанского собора также многие считали неудачной[99].

Все наиболее известные и влиятельные народнические группы отнеслись к митингу, затеянном кружком «троглодитов», с полным осуждением. По воспоминаниям О.С. Любатович, будущей народоволки, петербургские народники, приглашенные на площадь у Казанского собора не знали о ее целях и задачах, что закончилось для них плачевно: «многие из молодежи, пришедшие просто на панихиду (по Чернышевскому) и ничего не знавшие о замыслах этого кружка, поплатились долголетней каторгой и ссылкой, после Казанской демонстрации кружок этот c нечаевскими традициями потерял на время престиж в революционном мире»[100].

С резкой и нелицеприятной критикой демонстрации выступил якобинец П.Г. Зайчневский[101], который всеми силами противодействовал участию своих последователей «в подобных безумных и бессмысленных действиях»[102]. В некрологе П.Г. Зайчневского говорится, что «особенно отвратило его от «Земли и воли», это — Казанская демонстрация, где он увидел прежде всего недостаток организации и несерьезность организаторов. Ему удалось тайно приехать в Петербург и на одной студенческой квартире он отчитал оратора (делая вид, что не знает, что этот оратор в той же комнате), осмелившегося произнести речь, когда организаторами было решено произносить ее только в том случае, когда соберется на площади три тысячи рабочих. Оратор должен был молча слушать, как Зайчневский его клеймил»[103].

Весьма негативно к казанскому митингу отнесся и М.П. Драгоманов. Отрицательную оценку также вынесла и русская революционная пресса за границей – журналы «Вперед», «Набат», «Работник» и др.

Либералы откровенно издевались над демонстрацией. «Вестник Европы» разразился статьей против молодежи за ее «нетактичность и дон-кихотское выступление», уподобив все предприятие «крестовому походу под предводительством козы и гуся»[104]. А.Ф. Кони полагал, что выступление было совершенно беспочвенным, вызвавшее со стороны общества весьма равнодушное к себе отношение. Извозчики и приказчики из лавок бросались помогать полиции и бить кнутами и кулаками «господ и девок в платках»[105]. В перлюстрированной III отделением переписке между Я. Якушкиным и проректором Московского университета П. Барсовым говорилось, что эта «демонстрация нисколько не важнее кабачной драки»[106].

Мнение о столичной демонстрации в различных социальных слоях провинции было по большей части равнодушно отрицательным. Начальник Новгородского ГЖУ доносил по поводку «беспорядков» в Петербурге: «Бóльшая часть [жителей г. Новгорода и губернии – Ю.П.] принимает слух о случившемся происшествии как-то апатично, как будто случай этот не имеет решительно никакого значения и совершенно обыденный – ничто их не передергивает. Так что если бы сообщалось какая-нибудь ловкая мошейническая проделка, то, мне кажется, мотивы такого случая произвели бы на слушающих несравненно бóльший интерес»[107].

Впрочем, местами в крестьянстве слышались иные отзывы. Побывавший в Малороссии товарищ Г.В. Плеханова рассказывал, что раз при нем между крестьянами зашла речь о Казанской демонстрации. «Они хорошего хотели, — заметил один старик, — этого все хотят, нам всем нужна земля и воля». Тот же старик никак не хотел поверить, что революционеров могут преследовать за столь справедливые требования. — Ничего им не было, — утверждал он, — просто царь призвал их к себе и сказал: подождите, хлопцы, будет вам и земля, и воля, только не надо об этом кричать на улицах»[108].

Однако среди всей разноголосице было высказано одно суждение, исторически дальнозоркое, предвосхищавшее насущные задачи российского общества. Оно нашло место в рукописной брошюре «По поводу собрания русской народной партии 6 декабря 1876 г.»[109]. Списки брошюры ходили в радикальных народнических кругах. Экземпляр ее впервые попал в руки властей в 1877 г. с книгами и бумагами землевольца Н.Н. Хазова[110]. Другой экземпляр полиция обнаружила в следующем году у члена землевольческого центра А.Д. Оболешева[111]. Еще один экземпляр был в распоряжении З. Ралли-Арборе[112], видимо, из архива журнала «Вперед», издававшийся П.Л. Лавровым за границей.

Ни полицейским, ни историкам при всем их желании не удалось выявить автора. П.С. Ткаченко считал вероятным, что рукопись могли составить весной 1876 г. А.Д. Михайлов и А.Д. Оболешев[113]. Д. Кузьмин (Е.Е. Колосов) не без оснований полагал, что «автором рукописи А.Д. Михайлов не был, но искать автора ее нужно где-то вблизи, около этого замечательного деятеля 70-х г.г., обладавшего более чем кто-либо другой в ту эпоху гениальными способностями, все еще недооцененными нашими историками». Ибо «до какой-то степени основные идеи этой рукописи совпадают с основными идеями Михайлова, как они сформулированы им самим в его показаниях»[114]. Но Д. Кузьмин основывался только на некотором совпадении взглядов Михайлова и автора рукописи, причем Михайлов пришел к этим политическим представлениям только три года спустя Казанской демонстрации. На роль автора брошюры Д. Кузьмин (Е.Е. Колосов) предположительно выдвигал Плеханова, в это время близко стоявший к Михайлову, который и понудил его взяться за перо[115].

Во всяком случае, автор (или авторы) «По поводу собрания русской народной партии 6 декабря 1876 г.» вполне разделял общепринципиальные и тактические воззрения бунтарского народничества, культивировавашиеся в «Земле и воле». Однако он настойчиво проводил мысль о необходимости политической борьбы за гражданские свободы, что не входило в анархо-бакунискую доктрину землевольцев. Программа «Земли и воли» была нацелена на крестьянскую социалистическую революцию, с близким торжеством которой и установятся в стране сами собой демократические институты. Вполне утопическая программа, надо отдать ей должное, что и показала российская действительность. Игнорирование политической борьбы было сломлено лишь в «Народной воле», которая первоочередным лозунгом выдвинула демократизацию страны.

Но автор брошюры за долго до этого выдвинул «политический постулат»: Апеллируя к социальному опыту Запада, публицист утверждал, что, столкнувшись «со всей современной политической системой», нужно завоевать и «пользоваться тем, что называют политической свободой, т. е. свободой слова, сходок, совести, печати».

В этом и было подлинное историческое значения Казанской демонстрации, не осознанное ее устроителями и участниками. Митинг у собора явочным порядком впервые в стране провозгласил требования прав человека и демократических свобод: тех социальных институтов, при которых лишь и возможно прогрессивное развитие общества. Именно этих преобразований добивались многие поколения русская демократической интеллигенции в течение всего дальнейшего хода отечественной истории. Те требования, которые не реализованы полностью и по сей день.

Последствия Казанской демонстрации ощутимо сказались в народническом движении и в непосредственной деятельности «Земли и воли». Ее лидеры, посчитавшие выступление 6-го декабря неудавшимся, никогда больше не прибегали к митинговым формам протеста. Вместе с тем, как верно отметил В.Ф. Антонов, «тот факт, что после демонстрации они [землевольцы – Ю.П.] усилили пропаганду среда рабочих, свидетельствует о пользе извлеченного из нее опыта»[116]. Землевольцы действительно активизировали пропаганду среди рабочих Петербурга и других городов. Они искали новых путей сближения с пролетариями и одновременно стремились к расширению своей организации.

По исследованию О.Д. Соколова, «демонстрация на Казанской площади способствовала вовлечению в пропагандистские кружки новых слоев рабочих»[117]. Между тем, как признавался впоследствии Плеханов: «Мы проповедовали им не социализм и даже не либерализм, а именно тот переделанный на русский лад бакунизм, который учил рабочих презирать «буржуазные» политические права и «буржуазную» политическую свободу и ставил перед ними, в виде соблазнительного идеала, допотопные крестьянские учреждения»[118].

С другой стороны, Казанская демонстрация усилила экстремистские настроения левого крыла народничества. Неправедный и жестокий суд над участниками демонстрации вызывал справедливые протесты. Однако искать правосудия было негде и не у кого, ибо в самодержавной стране отсутствовали юридические нормы, защищавшие интересы личности и общества, которые оказывались бесправны и бессильны перед лицом монархической власти. И выход виделся в насильственном противодействии имперским силам. Радикальная молодежь начала склоняться к экстремальным действиям.

Не случайно Казанская история получила продолжение в так называемой боголюбовской истории. А.П. Боголюбов-Емельянов, несправедливо осужденный, в Доме предварительного заключения был подвергнут наказанию розгами по произволу петербургского полицеймейстера Ф.Ф. Трепова. Дело получило огласку и вызвало всеобщее негодование. В ответ последовал выстрел в самоуправного начальника полиции Веры Засулич, которая даже не была знакома с А.П. Боголюбовым-Емельяновым[119]. На суде она прямо заявила, что хотела привлечь внимание общественности к факту надругательства властей над человеческим достоинством. Суд присяжных заседателей оправдал ее[120]. «Парадоксальным образом – этот абсолютно беззаконный акт стал своеобразным средством защиты закона и прав личности»[121]. Оправдание террористки было встречено полным одобрением либерально-демократической общественностью. При выходе В.И. Засулич из здания окружного суда, где год назад осудили казанцев, вспыхнула стихийная уличная демонстрация. Жандармы пытались арестовать оправданную подсудимую. Толпа отстояла ее, но в свалке с полицией погиб студент Г.П. Сидорацкий.

С этого момента наступил перелом не только в настроениях революционных народников, но и в их тактике борьбы. В Казанской демонстрации сопротивление полиции вылилось лишь в рукопашное сражение с кастетами. Но оставался только один шаг до револьвера, который был в руках А.П. Боголюбова-Емельянова. Теперь нигилисты уже не стеснялись стрелять в представителей власти на каждом шагу. Начался террористический поход против царского правительства, который закончится убийством императора Александра II.

 

Пелевин Ю.А. Первая протестная демонстрация в России // Вопросы истории. 2011. № 6. С. 14-29.

 

Примечания

 



[1] В подполье кружок именовали по-разному: «Северная народная революционная организация», «Северно-народническая группа», «Общество северных народников», «Общество народников», а недоброжелатели, например, лавристы, называли членов сообщества «троглодитами».

[2] ПОПОВ М.Р. Записки землевольца. М. 1933, с. 74.

[3] ЧЕРНАВСКИЙ М.М. Демонстрация 6 дек. 1876 г. – Каторга и ссылка, 1926, № 7-8, с. 10-11.

[4] Архив Дома Плеханова, филиал Российской Национальной Библиотеки (АДП), АД (архив Л.Г. Дейча). 6.419, л. 7 об. ДЕЙЧ Л.Г. Г.В. Плеханов, его жизнь и деятельность. К двадцатилетию его смерти. Автограф. 1938.

[5] Письмо Н.И. Павликова – Г.В. Плеханову. 30 мая 1917 г. В кн.: Звенья. Т. IIIIV. М.; Л. 1934, с. 734.

[6] ПЛЕХАНОВ Г.В. Русский рабочий в революционном движении. В кн.: ПЛЕХАНОВ Г.В. Соч. Т. III. М.: Госиздат., 1927. с. 149.

[7] Показания А.Д.Михайлова на следствии. В кн.: ПРИБЫЛЕВА-КОРБА А.П. и ФИГНЕР В.Н. А.Д. Михайлов. М.; Л. 1925, с. 110–111. Цитируя этот текст, трудно отделаться от исторической ассоциации: в словах А.Д. Михайлова звучат те же призывы, которые будут так часто повторяться в выступлениях отечественных диссидентов советского времени об «узниках совести».

[8] ПРИБЫЛЕВА-КОРБА А.П. А.Д. Михайлов. Вступительная статья. В кн.: ПРИБЫЛЕВА-КОРБА А.П. и ФИГНЕР В.Н. Указ. соч., с. 9.

[9] ФИГНЕР В.Н. Запечатленный труд. Воспоминания в двух томах. Т. 1. М.: Изд-во «Мысль». 1964, с. 144.

[10] Показания А.Д.Михайлова на следствии, с. 111.

[11] Настоящая фамилия Емельянов, который жил по фиктивным документам личного почетного гражданина Архипа Петровича Боголюбова.

[12] БИБИБРГАЛЬ А.Н. Воспоминания о демонстрации на Казанской площади – Каторга и Ссылка. 1926, № 7–8, с. 27.

[13] Институт русской литературы. Отдел рукописей (ИРЛИ ОР). ф. 266 (фонд «Русского богатства»), оп. 2, д. 497, л. 44. СЕРГЕЕВ Н.И. Из жизни людей семидесятых годов (Воспоминания). 1 мая 1917 г. Машинопись с правкой автора и В.Г.Короленко.

[14] ЧЕРНАВСКИЙ М.М. Указ. соч., с. 213.

[15] О Распорядительном Совете и своем участии в нем говорил на следствии Я.Е. Гурович, давший откровенные показания и осужденный по делу демонстрации (Первая рабочая демонстрация в России. К пятидесятилетию демонстрации на Казанской площади в Петербурге 6/18 дек. 1876 г. Сборник воспоминаний и документов / Составила Э.А. Корольчук. М.; Л. 1927, с. 52.).

[16] ИРЛИ ОР, ф. 266, оп. 2, д. 497, л. 70. СЕРГЕЕВ Н.И. Из жизни людей семидесятых годов.

[17] ЧЕРНАВСКИЙ М.М. Указ. соч., с. 7.

[18] КУЗЬМИН Д. (КОЛОСОВ Е.Е.). Казанская демонстрация 1876 г. и Г.В. Плеханов – Каторга и ссылка, 1928, № 5, с. 9. См. ДЕЙЧ Л.Г. Плеханов в «Земле и Воле». В кн.: Группа Освобождения Труда. Сборник. 1925. Вып. III. М., с. 45.

[19] ЧЕРНАВСКИЙ М.М. Указ. соч., с. 12.

[20] Позднее Г.В. Плеханов заявлял, что ему были неизвестны инициаторы несостоявшегося выступления у Исаакиевского собора. «Мы нарочно выбрали другое место — Казанский собор — для нашей демонстрации». (ПЛЕХАНОВ Г.В. Указ. соч., с. 149.).

[21] ПОПОВ М.Р. Указ. соч., с. 74.

[22] ПЛЕХАНОВ Г.В. Указ. соч., с. 150.

[23] МОИСЕЕНКО П.А. Воспоминания старого революционера. М. 1966, с. 19.

[24] МОИСЕЕНКО П.А. Революционное движение среди рабочих Петербурга 1875-86 гг. – Летопись революции, 1923, № 5, с. 113.

[25] ИРЛИ ОР, ф. 266, оп. 2, д. 497, л. 44. СЕРГЕЕВ Н.И. Из жизни людей семидесятых годов; ЧЕРНАВСКИЙ М.М. Указ. соч., с. 13–14.

[26] ПЛЕХАНОВ Г.В. Указ. соч., с. 150.

[27] АДП, АД, 8.481, л. 4 об. ДЕЙЧ Л.Г. Революционное движение от начала 70-х годов. По личным воспоминаниям. [1920-е гг.]

[28] ИРЛИ ОР. Ф. 266. Оп. 2. Д. 497. Л. 43. Сергеев Н.И. Из жизни людей семидесятых годов.

[29] Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ.), ф. 109 (фонд III отд.), 3 эксп. 1876, д. 25З, ч. 1, л. 2. Записка для памяти СПб. Градоначальника. 6 декабря 1876 г.

[30] Там же, л. 5. Всеподданнейший доклад по III экспедиции III отделения. 15 декабря 1876 г. Копия.

[31] ЧЕРНАВСКИЙ М.М. Указ. соч., с. 15-16.

[32] Дело о преступной демонстрации, бывшей на Казанской площади в С.-Петербурге 6 декабря 1878 г. В кн.: Государственные преступления в России в XIX в. Сборник политических процессов и других материалов, относящихся к истории революционных и оппозиционных движений в России / Составлен под редакцией Б. Базилевского (В. Богучарского). Том II (1877 год). Ростов на Дону.1906, с. 16.

[33] ПОПОВ М.Р. Указ. соч., с. 79.

[34] МОИСЕЕНКО П.А. Указ. соч., с. 113.

[35] ФИГНЕР В.Н. Указ. соч., с. 145.

[36] ИРЛИ ОР, ф. 266, оп. 2, д. 497, л. 44. СЕРГЕЕВ Н.И. Из жизни людей семидесятых годов.

[37] ЧЕРНАВСКИЙ М.М. Указ. соч., с. 16.

[38] БИБИБРГАЛЬ А.Н. Указ. соч., с. 25.

[39] ГОЛУБЕВ Я. Из воспоминаний старого земледельца. В кн.:  Наш край. Историко-революционный сборник царицынского испарта. Вып. I. Царицын, 1924, с. 78.

[40] ГАРФ, ф. 109, 3 эксп. 1876, д. 253, ч. 1, л. 60. Письмо народника – А.Г. Топоркоковой в Дом предварительного заключения. 11 декабря 1876. Без подписи.

[41] ИРЛИ ОР, ф. 266, оп. 2, д. 497, л. 50. СЕРГЕЕВ Н.И. Из жизни людей семидесятых годов.

[42] ПЛЕХАНОВ Г.В. Указ. соч., с. 150. Между тем Г.В. Плеханов, противореча самому себе на той же странице утверждает, что рабочих пришло 200-250 человек. Тогда «интеллигентская» составляющая, значительно превосходившая рабочую, должна быть не менее 400-500 человек, и в итоге получается совершенно нереальные цифры в 600-750 человек.

[43] П[ЛЕХАНОВ Г.В.] Передовая статья. Закон экономического развития общества и задачи социализма в России – Земля и воля, 1879, № 4, 20 февраля. В кн.: Революционная журналистика семидесятых годов. Первое приложение к сборникам «Государственные преступления в России », издающимся под ред. Б. Базилевского [В. Богучарского]. Paris. 1905, с. 324.

[44] Там же, с. 324.

[45] П[ЛЕХАНОВ Г.В.] Передовая статья: Закон экономического развития общества и задачи социализма в России, с. 325.

[46] Показания А.Д. Михайлова на следствии, с. 101.

[47] КОРОЛЬЧУК Э.А.  Первая рабочая демонстрация в России // Первая рабочая демонстрация в России. К пятидесятилетию демонстрации на Казанской площади в Петербурге 6/18 дек. 1876 г. Сборник воспоминаний и документов; Она же. Рабочие на Казанской демонстрации – Борьба классов, 1935, № 7–8; Она же. Демонстрация 6 декабря 1876 г. на Казанской площади – первая рабочая демонстрация в России. В кн.: Она же. «Северный союз русских рабочих» и рабочее движение 70-х гг. XIX в. в Петербурге.  Л. 1946. См. также: ВОЛКОВИЧЕР П. Первая рабочая демонстрация. – Пролетарская революция, 1926, № 12.

[48] ПЛЕХАНОВ Г.В. Русский рабочий в революционном движении, с. 150.

[49] Правительственный вестник. 1876. № 276.

[50] ГАРФ, ф. 109, 3 эксп. 1876, д. 253, ч. 1, л. 5. Копия всеподданнейшего доклада по 3 экспедиции. 15 декабря 1876 г.

[51] Дело о преступной демонстрации, бывшей на Казанской площади в С.-Петербурге 6 декабря 1878 г., с. 3.

[52] ЧЕРНАВСКИЙ М.М. Указ. соч., с. 13.

[53] ФИГНЕР В.Н. Указ. соч., с. 145.

[54] Пометки О.В. Аптекмана на статье о Г.В. Плеханове – Каторга и ссылка, 1928, № 5, с. 46.

[55] Рабочее движение в России в XIX в. Т. II. Ч. II. М. 1950, с. 189.

[56] Правительственный вестник, 1876, № 276.

[57] БИБИБРГАЛЬ А.Н. Указ. соч., с. 25.

[58] ЧЕРНАВСКИЙ М.М. Указ. соч., с. 14.

[59] Там же, с. 16.

[60] ГАРФ, ф. 109, 3 эксп. 1876, д. 253, ч. 1, л. 5 об. Копия всеподданнейшего доклада по 3 экспедиции.

[61] Дело о преступной демонстрации, бывшей на Казанской площади в С.-Петербурге 6 декабря 1878 г., с. 20, 29, 35, 47, 38-39, 51, 72.

[62] Там же, с. 54.

[63] ЧЕРНАВСКИЙ М.М. Указ. соч., с. 135.

[64] Письма народовольца А.Д.Михайлова / Собрал П.Е.Щеголев. М. 1933, с. 222.

[65] БУРЦЕВ В.Л. За сто лет (1800-1896). Сборник по истории политических и общественных движений в России. London. 1897, с. 89.

[66] ГАРФ. Ф. 109. 3 эксп. 1876. д. 253. Ч. 1. Л. 5. Копия всеподданнейшего доклада по 3 экспедиции. В докладе даже пересказывается речь оратора, приписанная И.А. Гервасию.

[67] Листовка о демонстрации 6 декабря 1876 г. В кн.: Историко-революционный сборник. Т. 2. Л. 1924, с. 320.

[68] ИРЛИ ОР, ф. 266, оп. 2, д. 497, л. 46. СЕРГЕЕВ Н.И. Из жизни людей семидесятых годов..

[69] Письма народовольца А. Д. Михайлова, с. 222.

[70] Дело о преступной демонстрации, бывшей на Казанской площади в С.-Петербурге 6 декабря 1878 г., с. 39.

[71] Там же, с. 37-38.

[72] Орест Веймар известным врачом в Петербурге. Находился в близких отношениях с революционерами и оказывал им поддержку.

[73] БИБИБРГАЛЬ А.Н. Указ. соч., с. 27.

[74] ПЛЕХАНОВ Г.В. Русский рабочий в революционном движении, с. 153.

[75] Дело о преступной демонстрации, бывшей на Казанской площади в С.-Петербурге 6 декабря 1878 г., с. 60-61. ПОПОВ М.Р. Указ. соч., с. 79.

[76] Дело о преступной демонстрации, бывшей на Казанской площади в С.-Петербурге 6 декабря 1878 г., с. 5, 35

[77] ФИГНЕР В.Н. Указ. соч., с. 144-145.

[78] Там же.

[79] Дело о преступной демонстрации, бывшей на Казанской площади в С.-Петербурге 6 декабря 1878 г., с. 41-42.

[80] Там же, с. 5.

[81] ГАРФ, ф. 109, 3 эксп.1876, д. 253, ч. I, л. 6. Всеподданнейший доклад по 3 экспедиции III отд.

[82] БИБИБРГАЛЬ А.Н. Указ. соч., с. 26; Дело о преступной демонстрации, бывшей на Казанской площади в С.-Петербурге 6 декабря 1878 г., с. 44–45, 60, 115.

[83] БИБИБРГАЛЬ А.Н. Указ. соч., с. 26.

[84] ЧЕРНАВСКИЙ М.М. Указ. соч., с. 16.

[85] Дело о преступной демонстрации, бывшей на Казанской площади в С.-Петербурге 6 декабря 1878 г., с. 34, 43, 116.

[86]  БИБИБРГАЛЬ А.Н. Указ. соч., с. 26; Дело о преступной демонстрации, бывшей на Казанской площади в С.-Петербурге 6 декабря 1878 г., с. 13.

[87] Там же, с. 33, 38. 43, 45, 53, 55, 58.

[88] ВОЛКОВ С.К. Автобиография рабочего-революционера 60-х 70-х годов XIX века. В кн.: В начале пути. Воспоминания петербургских рабочих 1872-1897 гг. / Составитель, автор вводной статьи и комментариев Э.А. Корольчук. Л. 1975, с. 148.

[89] Дело о преступной демонстрации, бывшей на Казанской площади в С.-Петербурге 6декабря 1878 г., с. 78.

[90] Там же, с. 64.

[91] Там же, с. 115.

[92] Там же, с. 118.

[93] КОРНИЛОВ А.А. Общественное движение при Александре II (1855-1881). Исторические очерки. М. 1906, с. 211.

[94] БОГУЧАРСКИЙ В.Я. Активное народничество семидесятых годов. М.: Изд-во М. и С. Сабашниковых. 1912, с. 240.

[95] КУЗЬМИН Д. (КОЛОСОВ Е.Е.). Указ. соч., с. 37.

[96] СЕРЕБРЯКОВ Е.А. Очерки по истории «Земли и воли». СПб. 1906, с. 15–16.

[97] ПЛЕХАНОВ Г.В. Русский рабочий в революционном движении, с. 155.

[98]ИРЛИ ОР, ф. 266, оп. 2, д. 497, л. 43. СЕРГЕЕВ Н.И. Из жизни людей семидесятых годов.

[99] ГОЛУБЕВ Я. Указ. соч., с. 78.

[100] ЛЮБАТОВИЧ О.С. Далекое и недавнее. М. 1930, с. 28-29.

[101] КОЗЬМИН Б.П. Зайчневский в Орле и кружок «орлят» 1873-1877 гг. – Каторга и ссылка, 1931, № 10, с. 116–117.

[102] ГАРФ, ф. 109. 3 эксп. 1874, ч. 327, д. 144, лл. 12–13. Донесение начальника Орловского Губернского жандармского управления полковника – Главному начальнику III отделением. 11 декабря 1876 г.

[103] Материалы для истории русского социально-революционного движения. – С родины и на родину, 1896, № 6–7, с. 305

[104] Вестник Европы, 1877, Январь, с. 380.

[105] КОНИ А.Ф. Избранные произведения. М. 1956, с. 500.

[106] ГАРФ, ф. 109, II секретный архив. 1876 г., д. 238. (Перлюстрация).

[107] Там же, 3 эксп. 1876 г., д. 253, ч. 1, л. 49 об. Донесение Начальника Новгородского Губернского жандармского управления Главному начальнику III отд. № 316. 11 декабря 1876 г.

[108] ПЛЕХАНОВ Г.В. Русский рабочий в революционном движении, с. 150.

[109] Историко-революционный сборник. Л. 1926. с. 49-63.

[110] ЛЕВИН Ш.М. Общественное движение в России в 60—70-е годы XIX века. М. 1958, с. 447; Из истории арестов и преследований – Вперед, 1877, Т. V, с. 177.

[111] Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга, ф. 2073 (Канцелярия временного санкт-петербургского генерал-губернатора), оп. 2, д, 50, л. 66. Дело о сыне надворного советника — Владимире Васильевиче Сабурове (Оболешеве). 1877; Голос. 1880. № 135, 16 мая.

[112] КОРОЛЬЧУК Э.А. «Северный союз русских рабочих» и революционное рабочее движение 70-х годов XIX в. в Петербурге, с. 129.

[113] ТКАЧЕНКО П.С. Революционная народническая организация «Земля и воля». М., 1961, с. 172.

[114] КУЗЬМИН Д. (КОЛОСОВ Е.Е.). Указ. соч., с. 31.

[115] ДЕЙЧ Л.Г. Плеханов в «Земле и Воле». В кн.: Группа Освобождения Труда. Сборник. Вып. III. М. 1925, с. 65–66..

[116] АНТОНОВ В.Л. Революционное народничество. М. 1965, с. 210.

[117] СОКОЛОВ О.Д. На заре рабочего движения в России. М. 1978, с. 235.

[118] ПЛЕХАНОВ Г.В. Русский рабочий в революционном движении. С.139-140.

[119] Судьба А.П. Боголюбова-Емельянова была трагична. В том же 1878 году его отправил в Ново-Белгородскую центральную каторжную тюрьму, где он обнаружил признаки душевного расстройства. Закончил свои дни он в Казанской психиатрической больнице.

[120] Процесс Веры Засулич. СПБ., 1906.

[121] БУДНИЦКИЙ О.В. Терроризм в российском освободительном движении: идеология, этика, психология (вторая половина XIX - начало ХХ в.) М. 2000, с. 46.

Биография

Мировая художественная культура XIX в. (четвертая четверть)
Литература XIX в. (четвертая четверть)
Музыка XIX в. (четвертая четверть)
История XIX в. (четвертая четверть)

« вернуться

версия для печати  

Rambler's Top100 Союз образовательных сайтов

Российский общеобразовательный портал - Лауреат Премии Правительства РФ в области образования за 2008 год
Обратная связь
© INTmedia.ru


Разработка сайта: Metric
Хостинг на Parking.ru
CMS: Optimizer