Российский общеобразовательный портал
Российский общеобразовательный портал
Министерство образования и науки РФ
ГлавнаяКаталогДобавить ресурс Поиск по каталогу: простой / расширенный
Коллекция: исторические документы Коллекция: исторические документы Коллекция: мировая художественная культураКоллекция: русская и зарубежная литература для школыМузыкальная коллекцияКоллекция: естественнонаучные экспериментыКоллекция: право в сфере образованияКоллекция: диктанты - русский языкКоллекция: история образованияКоллекция по зоологии

Каталог ресурсов » С » СТАТЬИ


Видения Смутного времени. Статья Д.И. Успенского. 1914

В эпоху Смутного времени, согласно народным поверьям, являлись многие видения и знамения, предвещавшие беды, неурожай, голод, мор, смерть. Этим и другим суеверным представлениям русского средневекового человека и посвящена публикуемая статья историка Д.И. Успенского.

Авторские постраничные сноски раскрыты и помещены в конце текста, библиографические описания приведены в соответствие с современными нормами.

 
Тема общество, религия, быт
Исторический период Средневековье
Территория Российское государство
Народ русский
Персоналии Составитель – Пелевин Ю.А.; текст – Авраамий Палицын, келарь Троице-Сергиева монастыря, монах, писатель-публицист; Арсений Элассонский (Апостолис), святой; Бер, Мартин, лютеранский пастор; Борис Годунов, русск. царь; Болотников, Иван Исаевич, предводитель народного восстания; Василий Иванович Шуйский, русск. царь; Геркман, Элиас, голландск. поэт, писатель о России; Димитрий, царевич; Иов, патриарх Московский и всея Руси; Иосаф, архим. Троице-Сергиева монастыря; Курбский, Андрей Михайлович, князь; Лжедмитрий I, самозванец, русск. царь; Лжедмитрий II, самозванец; Мнишек, Марина, русская царица, жена Лжедмитрия I и Лжедмитрия II; Масса, Исаак, голландск. торговец, писатель о России; Минин, Кузьма Минич, нижегородский посадский; Сильвестр, протопоп; Сигизмунд III Ваза, король польский и великий князь литовский; Терентий, протопоп Благовещенского собора Моск. Кремля
Язык оригинала русский
Библиография Клибанов А.И. Духовная культура средневековой Руси. — М., 1996; Культурное наследие Древней Руси. Истоки. Становление. Традиции. — М., 1976; Рабинович М.Г. Очерки этнографии русского феодального города. — М., 1978; Тихомиров М.Н. Русская культура X—XVIII вв. — М., 1968; Терещенко А. Быт русского народа. — М., 1997; Платонов С.Ф. Очерки по истории смуты в Московском государстве XVI—XVII вв. — М., 1937.
Образовательный уровень углубленное изучение
Источники Успенский, Дмитрий Иванович. Видения Смутного времени // Вестник Европы. 1914. Май; изобр. — Поселянин Е. Герои и подвижники лихолетья XVII века. — М.: Тип. Т-ва И.Д. Сытина, 1913. С. 28.


Видение Кузьме Минину преподобного Сергия Радонежского. Рисунок. 1913


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Видения Смутного времени

I.

Смутная эпоха — эпоха частой смены правительств, щедрых правительственных обещаний и необычно широких политических народных чаяний. Ведь тогда каждое царствование будило в народе новые надежды на лучшее будущее... Годунов, вступая на престол, клялся, что в его царствование никто не будет нищ или беден, что он свою последнюю рубашку разделит со всеми[1]. Первый самозванец обещал «овым величество и славу, овым богатство и честь, иным вольность и во всех винах пощаду»: находящимся в темницах — свободу, воинским людям — поместья и вотчины, торговым людям — льготы великие, бездомным — готовые дома, нищим — щедрую милостыню[2]. В грамотах Василия Шуйского русским людям обещались великие льготы и великое царское жалование, о которых у них «и на разуме нет»[3]. Сулили народу счастье и благоденствие, понимая их по-своему, и мятежные толпы Болотникова и «Тушинского вора». Болотников, повелевая боярским холопам избивать господ и брать их имущество и жен, заявлял: «Вы будете людьми знатными, и вы, которых называли шпынями и безыменными, убивайте гостей и торговых богатых людей, делите между собой их животы! Вы были последние, теперь получите боярства, окольничества, воеводства!»[4] Почти так же поступал Тушинский самозванец, разрешая крестьянам владеть имуществом, женами и дочерьми непокоряющихся ему бояр.

Но вместе с тем, кажется, никогда не появлялось [C. 134] столько рассказов о чудесном, никогда до такого напряжения не доходила мистическая настроенность русского народа, и без того, как известно, никогда не перестававшего видеть чудесные видения и слышать таинственные голоса. Фантастические образы призрачного мира как бы сходились на борьбу с новыми нарождавшимися политическими идеями. Видения смутной эпохи не только показатель тогдашней психической настроенности народа, но вместе с тем, в известной степени, и характеристика народного политического самосознания: религиозно-мистический элемент — его обычный спутник.

Еще в конце жизни Ивана Грозного и при Федоре Ивановиче «быша знамения многа комитного указания: овогда копейным образом, овогда две луны и едина едину побораша; овогда на царственном дворе его в нощи коегождо часа от храма боголепного Преображения Спасова и от двора его исхождаше свет, взимашеся на высоту». Эти знамения, по мнению современников, свидетельствовали, что «присещение Божие отъяся от них и власть милости Божия отъиде от дому их»[5].

В 1596 году в Нижегородской области случилось землетрясение, во время которого погибла слобода с 150 дворами и со всеми жителями, а также погибли все строения Печерского монастыря, — остался один только церковный столб. Летописец говорит: «Се все было знаком имущих быть смятений по смерти благочестивого царя Феодора. В царство Годунова, и Отрепьева и протчих самозванцев ложных Дмитриев коликое тогда было в России смятение, и колико душ благочестивых и неповинных погибло и крови христианской напрасно пролилося; но однако вера православная, как оный оставили церковный столп, осталась непоколебима»[6].

Знамения и видения происходили и при Борисе Годунове, особенно когда стали появляться тревожные слухи о самозванце. Масса, под 1602 годом, рассказывает, что в это время в Москве происходило много ужасных чудес и знамений, большею частью ночью, близ царского дворца, так что солдаты, стоявшие на карауле, «часто пугались до смерти и прятались». Солдаты дворцовой стражи клялись, что однажды ночью видели, как проехала по воздуху, запряженная шестью лошадьми, колесница, в которой сидел поляк, хлопавший кнутом и кри-[C. 135]чавший так ужасно, что многие караульные в страхе бежали в комнаты. По словам Массы, рассказы о чудесных видениях доходили до царя и наводили на него безотчетный страх. Он, «более всего боясь поляков, ожидал появления чего-то необыкновенного именно в Польше. Все это было предзнаменованием будущего бедствия. Хотя Московия от голода и несчастий находилась в крайне бедственном состоянии, и народ жестоко был наказан, но, казалось, в будущем ее ожидала новая кара»[7].

К тому же 1602 году относят чудесное явление царевича Димитрия некоему угличскому монаху Тихону. Явившийся царевич сказал: «Некто назовется именем моим, царевым сыном отца моего благоверного царя и великого князя Ивана Васильевича всея Pycии, и сести имать на престоле царьстем Российского государства, и того властолюбца и губителя моего Бориса со престола свержет, и царства его лишит, и род его весь погубит; и сам той ложный нарекователь не много имать царьствовати, но зле живота своего гонзнет и убиен будет; и инии, иже имени его последовати имут ему и тако же нелепо скончаются[8].

По свидетельству Бера, в 1604 году, незадолго до открытого выступления Димитрия претендентом на русский престол, на небе по ночам были видны огненные, светившие подобно месяцу, столпы, которые, сталкиваясь друг с другом, как бы представляли сражение воинств; иногда восходили по две — по три луны или солнца; появлялись кометы. Страшные бури низвергали городские ворота и колокольни; женщины и животные производили множество уродов; рыбы исчезали в воде; птицы в воздухе, дичь в лесах; мясо же, употребляемое в пищу, не имело вкуса, сколько его ни приправляли; волки и псы пожирали друг друга, страшно выли в той стране, где после открылась война, и станицами рыскали по полям, так что опасно было выходить на дорогу без многих провожатых. В восьми милях от Москвы немецкий серебряник поймал орла и, убив его, привез в Москву. В самой столице ловили руками лисиц разного рода, как бурых, так и черных; целый год их было такое множество, что никто не мог придумать, откуда они брались.

Когда Борис, заметивший комету, призвал к себе одного [C. 136] старика, приехавшего из Германии, спрашивая его мнение о новой звезде, тот отвечал: «Бог посылает такие знамения в предостережение великих государей; там, где они случаются, обыкновенно бывают важные перемены». Поэтому старик советовал царю быть осторожным, оберегать границы и внимательно смотреть за людьми, которым вверяется. «Тебе грозит великая опасность», — говорил он. Татары, видевшие необыкновенные явления, предсказывали, что вскоре многие народы овладеют Москвою. По поводу пожирания друг друга собаками и волками, вопреки пословице «волк волка не ест», один татарин заявлял: «Москвитяне изменят сами себе и, как псы, будут язвить и истреблять друг друга»[9].

Как известно, кометы, двойное или тройное отображение солнца или луны, землетрясения — все это сравнительно часто отмечаемые нашей летописью явления. Иногда они, случайно, действительно и совпадали с каким-либо общественным бедствием, но иногда и не сопровождались никакими необыкновенными событиями. В подобных, вполне естественных «знамениях» необычное и таинственное могли видеть лишь люди с расстроенным, болезненным воображением. Равным образом не было, собственно, ничего удивительного, во время царившего тогда страшного голода, в вое волков и псов, в пожирании ими друг друга, в набегах в населенные места лисиц, очевидно в поисках корма, а также в отсутствии вкуса в мясе — когда люди умирали с голоду, когда говорили, что на московском рынке продавались пироги с человеческим мясом, — когда имело место пожирание матерями своих детей. Что же касается до видений дворцовой стражей поляка, проехавшего по воздуху с страшным криком мимо дворца, и явления царевича Димитрия монаху Тихону, то, кроме их очевидной фантастичности, мы должны указать на то, что о ночном призраке поляка, кроме Массы, не рассказывает никто, и во всяком случае, если бы видение это имело место, то оно могло быть плодом тревожных слухов, начавших тогда приходить из Польши; известие же об явлении царевича Димитрия содержится в произведениях сравнительно позднейшего времени. Молчание о нем писателей-современников показывает, что им оно не было известно. Слова немецкого книжника об угрожающей опасности Борису, а также предсказания татарина о предстоящих междоусо-[C. 137]биях — в 1604 году, когда признаки надвигающейся смуты сказывались ясно, были суждениями просто наблюдательных, неглупых людей. Смута явилась естественным следствием, ненормальных политических и социально-экономических условий русской жизни, и сознание неизбежности ее было среди русских людей еще задолго. Князь Курбский в письмах к Грозному заявлял, что «не пребудут долго пред Богом, которые создают престол беззакония», и предсказывал ему скорую гибель «со всем домом»[10]. В «Беседе Валаамских чудотворцев», составленной во второй половине XVI века, возвещалось приближение времени, когда «царие на своих степенех царских не возмогут держатися и почасту переменятися начнут»[11]. Блаженный Иван Большой Колпак незадолго до своей кончины (†1589) предсказывал о предстоящем нашествии на русскую землю иноплеменников[12].

Характерную черту большей части вещих знамений и видений составляет та их особенность, что они обычно происходят почти одновременно с самыми событиями, которых касаются, но не предупреждают их заранее, когда последние могли бы быть отвращены. Чем очевиднее неизбежность данного события, чем оно сильнее поражает воображение народных масс и больше усложняет отношения известного общества, тем обильнее чрезвычайные явления. Это мы видим и в эпоху смутного времени: таинственные призраки, знамения и видения становились чаще и многочисленнее с развитием смуты[13].

II.

Личность Димитрия оставила глубокий след в душе русского народа. Здесь играли роль и страдальческая судьба его до вступления на престол, и его первые правительственные распоряжения и обещания. Димитрию удалось вывести народные [C. 138] массы из тупого индифферентизма к своему положению — удалось пробудить интерес к политической жизни: «людие московского государства и всех градов от всякого чину по... его прелестным грамотам прияша в сердцах своих размышление»[14]. Впечатление, произведенное на русские народные массы Димитрием, было настолько обаятельно и велико, что впоследствии казалось просто бесовскими чарами. Никогда при вступлении на престол царя русский народ не принимал такого активного участия, как при Димитрии. Его поход из Польши в Москву был триумфальным шествием торжествующего победителя. Навстречу ему выходили — «вси от мала до велика». Приветствуя его, народ восклицал: «Да здравствует Димитрий! Мы были во тьме кромешной! Красное солнце наше восходит!»[15] От радости плакали...[16] Когда Димитрия не стало, народ долго не желал верить в его смерть, долго ждал его вторичного появления, и, кажется, в Московской Руси не было еще более оживленного, более тревожного времени. По городам и селам собирались народные сходки — везде обсуждался вопрос, кому править русской землей[17]. Появились новые представления о народных правах, о царской власти. В это время произошло — небывалое в русской истории ни раньше, ни позднее — обращение народа к царю об оставлении престола: «И приидоша на царский двор и воздвигоша гласы своя, да отоиметца царская держава от царя Василия, понеже муж крове еси, и вси людие мечом погибоша за него, и грады раскопаны суть, и вся Российская держава запустение прия. И тако вземше его из царского покоя, и отведоша в прежебывшая его жилища, и посем возложиша на него мнишеский образ»[18].

Вполне естественно, трагическая смерть Димитрия вызвала множество рассказов о самых необыкновенных происшествиях. О знамениях и видениях начинают говорить в самые последние дни царствования Димитрия, когда заговор готов был осуществиться, когда число заговорщиков доходило до нескольких тысяч[19] и как бы в самом воздухе чувствовалось приближение какого-то бедствия. Масса рассказывает, что дня за два до убийства Димитрия он обратил внимание на луну, которая была совершенно [C. 139] кровавой. Он говорит: «Это меня очень испугало, и в эту же ночь мы спрятали нашу мебель и имущество. Многие также схоронили в землю свои драгоценные вещи, деньги и сокровища. Опасаясь какого-нибудь несчастия, мы, подобно другим, заперли все окна и двери и поставили сторожей».

По словам Массы, в эти дни происходили и другие непонятные предзнаменования, замечавшиеся на небе и на других предметах. Одно из этих знамений он описывает как очевидец.

«Около четырех часов пополудни, на прекрасно голубом и совершенно безоблачном небе, со стороны Польши показалось множество туч, своим видом похожих на горы и пещеры. Так как сначала не видно было (этих туч) на горизонте, то поэтому и казалось, что они упали с небесного свода. Между ними мы совершенно явственно видели льва, который поднялся и исчез; потом верблюда, который также скрылся, и наконец великана, который немедленно исчез, как будто бы он ушел в пещеру. Когда все это исчезло, мы явственно увидали висящий в воздухе город со стенами и башнями, из которых выходил дым, и этот город тоже исчез. Все это было, поистине, так отчетливо, как будто было превосходно нарисовано рукою художника. Многие из видевших эти видения были испуганы, но многие не обратили внимания на них или шутили»[20].

Интересны рассказы о событиях, сопровождавших смерть Димитрия. Некоторые, очевидно из партии заговорщиков, издевались над убитым — таскали найденные во дворце маски, заявляя, что это его боги, которым он молился, секли плетьми его труп со словами: «Сгубил ты наше царство, разорил казну, дорогой приятель немцев!» — положили на него «безобразную и бесстыдную маску», волынку и медную деньгу, приговаривая: «Долго мы тешили тебя, с... с... и обманщик! Теперь сам нас позабавь...»[21] Но другие передавали о самых необыкновенных явлениях, имевших будто бы место при трупе.

Бер пишет: «В третью ночь около стола показался свет: когда часовые хотели подойти, свет исчезал — и снова, являлся, как скоро удалялись. Испуганные таким явлением, они тотчас донесли о сем высоким господам, которые на другое же утро приказали отвезти тело в Божий дом, за Сер-[C. 140] пуховские ворота. Когда везли его, поднялась ужасная буря, но не во всем городе, а только по дороге в Божий дом, и едва миновали ворота на Кулишке, самые внешние, с тремя башнями, вихрь сорвал с одной башни кровлю и повалил деревянную стену до Калужских ворот. Потом сделалось чудо в Божием доме, куда бросили тело Димитрия с другими мертвецами: утром оно очутилось при входе; близ него сидели два голубя, которые тотчас улетали, если кто-либо приближался, и опять садились на труп, когда никого не было. Бояре приказали завалить мертвеца землею; но он недолго оставался в могиле: 17-го мая нашли его на другом кладбище, далеко от Божьего дома. Ужас напал на всех жителей Москвы... Наконец, 28 мая решились его сжечь, и пепел развеяли по воздуху»[22]. По свидетельству других писателей, когда тело Димитрия лежало в поле, многие «слышаху в полуношное время, даже до куроглашения, над окаянным трупом его великий плищ и бубны и свирели и прочая бесовская игралища: радует бо се сатана о пришествии своего угодника»[23]. Раздавалась, будто бы, веселая музыка и виднелся огонь также над его могилой[24].

Существует в высшей степени интересное указание о преднамеренном распространении среди народа ложных толков о чудесных явлениях над телом Димитрия. Геркман сообщает, что монахи Андрониевского монастыря по предварительному подговору московских бояр и вельмож распространяли слухи о том, что по ночам около могилы убитого Димитрия горит много каких-то таинственных огней и сюда является столько чертей, что иноки не могут ходить рано утром к церковному богослужению[25]. Это указание заслуживает особенного внимания как в виду несоответствия видений сложившемуся в народе светлому представлению о Димитрии, так равно в виду отсутствия идейного единства в этих видениях: как совместить бесовские явления с трогательным рассказом о голубях, прилетавших к телу Димитрия? Известно, что голуби всегда пользовались особым чувством расположения русского народа как существа преимущественно чистые...

Кроме того, существуют другие основания допускать возможность участия бояр и духовенства в распространении толков, порочащих память Димитрия. Убийство последнего про-[C. 141]изошло вопреки воле народных масс. Бояре, призывая московское население в ночь убийства к оружию, говорили, что идут на защиту царя, которого, будто бы, намерены погубить поляки. Поэтому, когда дело разъяснилось, послышались обвинения нового правительства в свержении истинного царя Димитрия, и уже 25 мая Шуйскому пришлось усмирять волнение черни[26]. Правительству Шуйского нужно было оправдать себя перед народом за подготовленный и совершенный им государственный переворот. И должно признать, что оно для достижения намеченной цели не стеснялось средствами.

III.

Издавна одной из главных мер нравственного воздействия на народ у правительства была религия, окутывавшая древнерусскую жизнь почти во всех проявлениях частного и общественного быта. Она всегда была могучим оружием для водворения «должного» смирения и покорности в недовольных народных массах. Религиозное воздействие явилось якорем спасения для правительства и в смутную эпоху.

Василий Шуйский, кажется, особенно ясно понимал значение в политической жизни религии и, в частности, религиозных торжественных актов и пышных публичных церковных церемоний, производящих сильное впечатление на народные массы. Поэтому он никогда не упускал удобного случая, чтобы выступить перед народом горячим ревнителем православной веры. Присужденный при Димитрии, за заговор, к смерти, он на месте казни после слезной публичной молитвы к Богу, с возведенным к небу взором, с сложенными на груди руками, громогласно возвестил народу: «За правду умираю и за истинную христианскую веру!» В ночь убийства царя Димитрия Шуйский разъезжал на белом коне, с крестом в одной руке и с мечом в другой и, призывая народ к избиению поляков, кричал: «Отцы и братия, православные христиане! Постражите за православную веру, побеждайте врагов християнских!»[27]

Вступивши на царский престол, Шуйский прежде всего предлагал русскому народу возблагодарить Господа в общей молитве за то, что он православных христиан «не предал [C. 142] в руце врагу и богоотступнику, и что непорочная истинная наша христианская вера не нарушилася; и пели бы естя молебны в сборной церкви и по всему граду по три дни с звоном, и молили бы естя всесильного и человеколюбивого в Троицы славимого Бога нашего и Пречистую Богородицу, нашу християнскую надежу и заступницу, и великих чудотворцев и всех святых о устроении всего мира и о благосостоянии святых Божиих церквей, и о нашем многолетном здравии, и о всем православном християнстве, чтобы Господь Бог отвратил свой праведный гнев, подаровал мир и устроил бы всему православному християнству полезная, чтобы церкви Божия впредь стояли неподвижно, и истинная християнская вера была нерушима»[28].

Шуйским были объявлены и торжественно перенесены в Москву мощи царевича Димитрия, им совершено торжественное перенесение тела Бориса Годунова в Троицкую лавру, при нем был вызван в Москву престарелый, едва живой патриарх Иов для разрешения русского народа от клятвы, наложенной за измену царю Борису, и т. д.

Bce главные обвинения против Димитрия сводились к преступлениям против веры. Ему ставилось в вину, что он был «латинской веры крепким хранителем», а также — имел сношения с бесовской силой. «В субботу млека и мяса не стал ясти, а в среду и пятницу почал ясти мясо и всякое нечистое животное (телятину), и великую скверность нача делать, и народ на такую ересь приводить»; «хотел крестьянскую веру попрати и церкви разорити, а костелы римские устроити». По повелению, будто бы, Димитрия при вступлении в Москву, когда его приветствовал весь «освященный собор» с крестами и иконами, ляхи и литовцы — «играли в литавры и по набатам били, и в сурны трубили по их еретическому и латыньскому обычаю»; при венчании с Мариной ляхи в церкви Божией, «у святых образов приклоняся, спали и лежали, а жены их бесчинствоваху во церкви Божией, иже бе не мощно зрети такие скверны и смраду от поганых беззакония». Поляки ходили в православные церкви с саблями, носили кресты «у поясов, и ниже гораздо пояса, и назади»[29]. Говорили, что у Димитрия под кроватью была спрятана икона Богородицы, что в его сапоге был найден крест, что, будто бы, он «ночевал с Мари-[C. 143]ною на священном месте, где находились иконы Богородицы»[30] и т. д.

Убийство Димитрия совпало с сильным морозом и засухой, погубившими овощи, листву дерев и даже луговую траву. «И аер ста неблагонравие плодати, облацы дождя не даша, не хотяще его злоокаянного тела омыти, и солнце не воссия на землю огревати, и паде мраз на всеплодие и отъят от наю тука пшенична и гроздия, дондеже злосмрадное тело его на земли повержено бяше»[31]. Раздались голоса, что Димитрий и по смерти продолжает чародействовать, что случившееся бедствие — кара Божия за мерзкие дела убитого и т. д. И Шуйский, «прозря сердечными очима, яко Бог отврати лице свое и не повели твари служить для смрадного и окаянного Гришки Отрепьева лежащего на земли трупа»[32], приказал сжечь Димитрия в сделанной при его царствовании подвижной крепости, прозванной русскими «Адом» и представлявшей собою одно из интересных произведений тогдашнего искусства[33]. Вместе с тем царские грамоты решительно подтверждали распространявшиеся в народе толки о ведовстве и чернокнижестве Димитрия, о его «богоотступничестве» и т. д.

Когда обвинения, которые при жизни Димитрия слышались от лица некоторых фанатиков, после его смерти были подтверждены как справедливые официально правительством, [C. 144] воображению, изощрявшемуся в придумывании более позорной характеристики таинственного пришельца на царский престол не было границ. Говорили, что Димитрий в «Аде» запер черта, который был сожжен вместе с ним, что он научился адскому искусству у лапландцев, которые велят убивать себя и после смерти оживают; некоторые же утверждали, что в нем воплощался сам Дьявол, являвшийся затем в том же самом виде, с тем же самым именем, и причинивший еще в десять раз больше несчастий, чем прежде...[34] Соответственно создававшемуся фантастическому образу Димитрия в таких же диких чертах вырисовывались и различные черты из его жизни.

Смутная атмосфера таинственных призраков с вступлением на престол Шуйского быстрее, чем когда-либо еще, стала пополняться новыми чудесными знамениями и видениями. Среди них мы находим прежде всего самые обыкновенные явления, наделенные чертами чудесного только расстроенным воображением, — например, падение в марте 1607 года языка у большого московского колокола, принятое за худое предзнаменование[35], появление в сентябре того же года в течение нескольких дней кометы[36].

К 1607 же году относится видение церковного караула у Архангельского собора в Москве, принадлежащее к так наз. «ночным страхам», когда обычные предметы и явления принимают самые фантастические и причудливые формы, в неясных очертаниях окружающего мерещатся неведомые призраки, в колебании воздуха, в шуме ветра слышатся неземные голоса... В феврале, 27 числа, караул собора, состоявший из шести человек, будто бы был свидетелем следующего необыкновенного происшествия. «Как де будет в 5 часу ночи, и учал де быти в церкви у собора Архангела Михаила, где благовернии великие князи лежат, шум быти и говор велик, по смете голосов с двадцать или с тридцать, а один де из них говорил по-книжнему за упокой без престани; a речей де его и тех людей, у которых промеж ими говор и шум велик, не разумети, и их в лица не видети никого же; а в те поры в церкви свеча горит. И после де того промеж ими учал быти смех, и один де из них изо всех голос толст, а против де его говорили все встречно; а один де [C. 145] таки говорит по-книжному за упокой; и толстоголосый на всех на них крикнул, и они де перед ним все умолкли. И после де того в церкви промеж ими всеми учал быти плач велик; а по церкви де в те поры по всей свет велик был... И тое гòвори было промеж ими, шуму и плача с пятого часа да до седьмого...»[37].

В 1608 году автор «Повести о некоей брани, належащей на благочестивую Россию» был очевидцем облачного на небе знамения, напоминающего собою видение, свидетелем которого был в 1606 году Масса. Рассказчик — неизвестное лицо, служившее в посольском приказе и скрывшее свое имя ради «премножества грубости» своей и «превеликих и бесчисленных злосмрадных и злогнусных пребеззаконий»... Передает он о виденном, не желая преслушать повеления настоятеля некоей честной обители. Автор, ездивший с немецким толмачом посольского приказа Григорием Кропольским для объявления по разным городам царских грамот о наборе ратников, был свидетелем следующего «страшного знамения вельми». Он видел «льва, зверя зело превелика и пречудна, одесную страну стояща, а ошуюю страну, прямо его недалече, змия прелюта и прегорда, стоящих неподвижно: а хощет яко един единого восхитити и растерзати; а окрест льва великого множество зверей различными образы, змия же прелютого окрест множество змий малых». Через некоторое время видение стало «миноватися: змий опружишася выспрь ногами и нача помалу исчезати, лев же припаде на чрево и нача помалу убывати, и потом ни един не видим бысть; и прочие зверие и змии такоже невидими быша; и облака паки устроишася в своем естестве». Кропольский так растолковал своему спутнику виденное: «Лев превеликий — то есть наш благочестивый христианские веры поборник, царь и великий князь Василий; окрест же его зверие — его подручники, православнии народи, сынове Российстии, поборая с ним по правоверии; змий же прелютый и прегордый — Тушинской царь коварственный, лживый царевич Димитрий, а окрест его множество змий — споборатели с ним, окояннии они богоотметнии языцы; оба изгибше, лев и змий, и прочие окрест зверие и змии такожде, то есть показует: вскоре обоим царем будет изменение и прекращение, а не един каждого не одолеет»[38].

«Повесть о некоей брани», как видно из ее содержания, [C. 146] писана в царствование Михаила, следовательно, спустя несколько лет после данного события. К причудливым очертаниям подвижных, постоянно меняющих свою форму, облаков несомненно присоединило свои черты воображение, не более устойчивое в своих впечатлениях, чем облачные сферы.

 

IV.

Большого внимания заслуживает видение 12 октября 1606 года[39], где наряду с элементами чудесного сказывается особенно много и человеческого влияния. Один святой муж («духовен»), москвич, скорбевши о бедствиях родной земли, после ночной молитвы о мире всего мира и об избавлении родины от гнева Божия, забылся тревожным («тонким») сном. Во сне он по громкому благовесту нового соборного большого колокола, отлитого при царе Борисе, идет в Успенский собор, причем дорогой обращает внимание на сухой гладкий путь, несмотря на стоявшую тогда дождливую осень. В соборе он видит, среди неизреченного света, Господа, сидящего на престоле и окруженного Богородицей, Иоанном Крестителем, ангелами и святыми. Богородица, преклоняясь до земли пред Господом, молила его пощадить «людей своих» и «отвратить от них праведный гнев свой». Господь отвечал: «О Мати моя! Не стужай Ми, и ты, друже мой Крестителю Иване, и вси мои святии. Не рех ли вам, яко несть истинны во царе же и в патриарсе, ни во всем священном чину, ни во всем народе моем, новем Израили... Многажды хотех помиловати их, о Мати моя, твоих ради молитв, но раздражают утробу мою всещедрую своими их окаянными и студными делы; и сего ради, Мати моя, изыди от места сего, и вси святии с Тобою; Аз же предам их кровоядцам и немилостивым разбойникам, да накажутся малодушнии и приидут в чувство, и тогда пощажу их». Богородица воскликнула: «Ужели презре матере своея прошение, о Сыну мой, прекрасный свете мой». Господь тихо промолвил: «Тебе ради Мати моя пощажу их, аще покаются; аще ли же не покаются, то не имам милости сотворити над ними». Один из предстоящих повелел святому мужу, созерцавшему это видение, идти и рассказать о нем всем людям. [C. 147]

Кто был тот святой духовный муж, который удостоился небесного откровения 12 октября, неизвестно, так как он не пожелал открыть своего имени, но для нас в высшей степени интересна личность благовещенского протопопа Терентия, который был посвящен неизвестным святым мужем в чудесное откровение и затем первый возвестил о нем царю и патриарху.

Для характеристики протопопа Терентия мы имеем некоторые оставшиеся после него письменные памятники. Как видно из его челобитной Димитрию, это был человек, не стеснявшийся соединять личные свои интересы с общественным делом. Ему было необходимо обратиться к Димитрию с просьбой, чтобы он не внимал «слухам неподобным», которые о нем, Терентии, «неправе глаголят»: «никогда бо твоей царстей власти зла сотворихом». По мнению C. Ф. Платонова, на основании этих мест можно думать, что на Терентия пало подозрение в какой-то провинности политического характера; чтобы избавиться от такого подозрения, он и составил свое витиеватое челобитье[40]. Челобитье было приурочено к вступлению Димитрия в Москву и превратилось в ораторское пастырское приветствие нового царя.

Сказав об огромном значении силы молитвы, а также о великом милосердии Божием, Терентий обращается к царю с горячей мольбой о снисхождении и милосердии, сопровождая вместе с тем свою мольбу горячими благопожеланиями: «И молим твою царькую державу, и припадаем на колену, и поклоняемся телесне вкупе и душевне, и проливаем ото очию сердечне теплыя слезы, и главу свою берную приметаем к пречистыма ногама твоима, и вопием умилным гласом от сокрушенна сердца: о пресветлый Царю, буди нам милостив, яко же Отец наш небесный милостив есть!.. <...> Восплачуся пред тобою, благочестивый царю, недостоине нарицатися смиренный Терентие, да милостива тебе сотворю, пролию слезы, грубый во освященницех, да кроток и тих будеши нам; поклонюся светлому твоему лицу сокрушенным сердцем и умиленным взором, да твое царево сердце милостиво к себе приобрящу; припаду к твоима пречистыма ногама с теплыми слезами, да услышу глас твой пресладкий: иди в дом свой с миром, и к тому не буде печален, но буди моля Бога о [C. 148] нас! И пришед в дом свой милости твоя всем возвещу, и пребудем всегда молящеся Богу в радости душевней, вси вкупе, во вся дни живота своего, за тебе светлого царя, за тебе милостивого государя, за благородного великого князя возлюбленного Богом Димитрия Ивановича, всея великия России самодержца...»[41].

Профессор Дмитриевский о цитируемом произведении Терентия говорит: «Этот даровитый проповедник превзошел этот раз самого себя, превознося Димитрия. Его устами говорила вся Москва, в его речи вылилось радостное чувство, одушевлявшее в тот день всех и каждого»[42].

Оригинальная челобитная протопопа Терентия, кажется, имела желанный успех: в царствование Димитрия мы видим его по-прежнему священствующим при Благовещенском соборе. Но с падением Димитрия положение дел резко изменилось: кроме прежних грехов, за протопопом была челобитная, в которой он так превозносил еретика и богоотступника; а может быть, прибавились и еще другие вины. Чтобы приобресть расположение, Терентию, конечно, было неудобно выступать с приветствием нового правительства, только что сменившего восхваленное им прежде. Для него был лучший исход заставить других забыть все прошлое. И видение «святого мужа», возвещавшее русскому народу о всеобщей греховности, как нельзя более должно было отвечать душевному настроению протопопа: в самом деле, что было считать грехи друг друга, когда нет правды ни в царе, ни в патpиapxe, ни в церковном чине, ни во всем народе. Безвестность «святого мужа», причастность к видению такого лица, как протопоп Терентий, соответствие руководящей идеи этого видения личным интересам протопопа — все это невольно заставляет думать, что и «святой муж», и само видение являются произведением фантазии Терентия.

По своему характеру видение 12 октября напоминает многочисленные древнерусские видения, в которых обычно выступала в качестве заступницы рода христианского Богоматерь и обычно раздавался призыв русского народа к покаянию. И Терентию, как человеку книжному, не стоило большого труда по готовым образцам сочинить новое видение. Как человек с несомненным литературным талантом, он, естественно, [C. 149] включил в свое произведение такие художественные подробности, как, например, раздающийся в ночной тиши звон огромного отлитого при Годунове колокола, производившего сильное впечатление на москвичей; также сумел он приспособить видение к современному политическому положению, применив его на поучение «нынешнему роду лукавому и непокорливому и отбегшему Божия милости и уклонившемуся от заповедей Его святых и впадшему в сети дьяволя многоразличныя...».

Предположение о принадлежности видения всецело Терентию представляется еще более основательным, если припомнить, что сочинение ложных чудес и подтасовка текстов были довольно распространенным явлением того времени. В «Беседе Валаамских чудотворцев» содержится любопытное указание, что многие книжные иноки «по дьявольскому пакосному умышлению... выкрадывают из книг подлинное преподобных и святых отец писание и на то же место в те же книги приписывают лучшая и полезная себе, носят на соборы во свидетельство, будто ся подлинное святых отец писание...»[43]. В постановлениях собора 1551 года между прочим читаем, что повсюду ходят-странствуют лживые пророки, «от снов смущени и от бесов прелщени», и что среди этих пророков «мужики и женки и девки, и старые бабы наги и босы и волосы отрастив, и распустя трясутся и убиваются...»[44]. В числе таких вестников подозрительных откровений находим, например, священника из села Федора Никитича. Он будто бы в 1559 году, при погребении юродивого Ивана Колпака, удостоился следующего откровения. Во время погребения блаженного на небе появились две грозные большие тучи, и в это время священник был взят двумя ангелами «под руки» на воздух, и было ему возвещено: «Кличи де народу, к чему Ивана до трех день погребают, и на что его из деревянного гроба в каменой перекладывают, да пояс с него сняли, а на нем был тот пояс от Господня гроба...» «И священник от того ужасу не мог народу говорити, и ангели его поставили в паперти. А в те поры гром грянул велми страшен и огнь с небеси сшел...»[45]

Видение Терентия было встречено сочувственно в правящих сферах, так как призыв к всенародному покаянию и [C. 150] молитве был особенно своевремен для Московского государства, недовольного правительством Шуйского: «И то видение чли по царскому велению в соборе у Пречистые Богородицы вслух во весь народ, a миру собрание велико было. И для того пост учинили в царстве, велик и мал, лета 7115-го с октября с 14 числа, с понедельника, да по октябрь же по 19 день, до недели, и молебны пели по всем храмам и Бога молили за царя и за все православное крестьянство». Однако само правительство не проникалось желанным для автора видения сознанием своей греховности и, призывая других к молитве и покаянию, продолжало творить свой суд и за дела прошлого: Терентий был смещен с протопопского места при Благовещенском соборе и получил его обратно лишь в 1610 году, по своему ходатайству перед Сигизмундом III[46].

Призыв к покаянию, раздавшийся в видении Терентия и соответствовавший видам правительства, не был рассчитан с психическим состоянием народных масс. Русский народ менее чем когда-либо был склонен к отрешению от своих земных интересов, которые становились особенно жизненными тогда. Со вступлением на престол Шуйского стали раздаваться призывы Болотникова и Тушинского самозванца: даже боярским холопам были обещаны боярства, окольничества, воеводства...[47]

Открывшаяся возможность быстрой, почти сказочной перемены своей судьбы подняла всех обездоленных и обиженных. Несомненно, в ярких, заманчивых картинах рисовалось для них будущее, и не место, конечно, было для покаяния и слез в этот период торжества и светлых надежд темного, голодного люда. Чтобы отрешиться от надежд на лучшее будущее, русскому народу пришлось пережить целый ряд горьких разочарований и бедствий...

Люди, жаждавшие восстановления государственного порядка, в царствование Василия Шуйского не ждали ничего хорошего для страны. Будущая судьба самого царя была очевидна для всех. В 1609 году, осенью, повторилось видение церковной стражи в Архангельском соборе, подобное тому, которое имело место здесь в 1607 г. «Рекоша же тогда мнози от народа, яко царство Василия Царя вскоре с плачем скончатися иматъ». В феврале 1610 г. в одном московском женском монастыре возжглась свеча, «сама о себе огнем небесным», но [C. 151] на другой день она была потушена во время внезапно поднявшейся бури налетевшим в церковь ветром. И это событие было объяснено, что в скором времени для царя Василия «светящаяся благодать мимо иде»[48].

В 1609 г. преподобный Иринарх «в тонце сне» видел «Москву град посечену от Литвы и Всероссийское царство попленено и пожжено по местам». По таинственному повелению он отправился из своей обители в Москву возвестить о своем видении царю. Шуйский с большим почетом встретил преподобного и смиренно, с полной покорностью воле Божией, выслушал себе небесный приговор[49].

Одним из наиболее малообдуманных и рискованных предприятий польско-казацкого войска была осада Троице-Сергиевой лавры. Она была тяжелым испытанием для религиозно-нравственного чувства русского народа, так как даже в планы самых беспокойных его элементов не могла входить борьба против православных святынь. Поэтому, по справедливым словам С. М. Соловьева[50], монахи и ратные люди видели перед стенами своими не того, кто называл себя сыном царя Ивана Васильевича, — они видели пред стенами обители св. Сергия толпы иноверцев, поляков и Литву, пришедших поругать и расхитить церковь и сокровища священные. Здесь дело шло не о том, передаться ли царю тушинскому от царя московского, но о том, предать ли гроб великого чудотворца на поругание врагам православной веры. Троицкие сидельцы защищали не престол Шуйского только, но гроб св. Сергия, и потому здесь измена не могла пересилить верности.

Рассказы о видениях в Троицкой лавре во время осады 1608—1610 гг. рисуют пред нами тот духовный мир, которым жили находившиеся в осаде, — те воззрения, которые давали защитникам обители мужество так долго и так геройски бороться с неприятелем. Перед нами проходит ряд видений: о каком-то огненном столпе над церковью св. Троицы, простиравшемся до тверди небесной и затем постепенно спускавшемся в самую церковь[51], о каком-то подвижном («скакаху») огне около Луны, о необыкновенном блеске звезд, падавших над монастырем и кругом его[52], о таинственном пении, слышавшемся [C. 152] ночью в одной из монастырских церквей: «...но не по чину молебнов гласы исходят. И ни тако, яко же иноцы, или яко же мирстии, но зело красно и множество поющих немолчно и беспрестанно и гласы громны...»[53].

Как были поняты эти странные явления осажденными — были ли они приняты за добрые или худые знамения, сведений об этом не имеется. Другие видения — с более определенным содержанием: в них вполне ясны смысл и значение. Это обычно тот или иной ответ на настроение данной минуты. Осажденные по большей части видели что-либо утешительное или ободряющее. Видели светоносного мужа-воина, который будто бы помогал им в сражении; светолепного старца, который, воодушевляя монастырских защитников, возвещал им, что если бы никто из них не остался живым, то и тогда Господь не предаст обители, «святого места сего», в руки врагов. Видели преподобного Сергия, сзывавшего ночью братию в церковь св. Троицы. Здесь преподобный сказал стоявшему перед образом Богоматери архиепископу новгородскому св. Серапиону: «Отче Серапионе, почто умедлил еси принести моление ко всемилостивому Богу и Пречистой Богородице?» Св. Серапион, подняв свои руки кверху, возопил: «О всепетая Мати! рождшая всех святых святейшее Слово, нынешнее приношение приеши, от всякия напасти избави всех и грядущия изми муки вопиющия ти: аллилуиа...»[54].

Чаще других удостаивались видений архимандрит Иоасаф и пономарь Иринарх, обычно когда они, стоя на молитве, отдавались дремоте. Преподобный Сергий, дважды являвшийся дремавшему Иоасафу, призывал осажденных к молитве. В третий раз Иоасаф, в забытии малом во время общей усиленной молитвы («полиян бысть помост церковный слезами» и церковное пение замедлялось «от множества плача»), видит архангела Михаила, говорящего осаждавшим монастырь: «О! врази Лютори! се вашя, беззаконницы, дерзость и до моего образа доиде! Всесильный же Бог воздаст вам вскоре отмщение...»[55]. Пономарю Иринарху являлись преп. Сергий и Никон. Последний во время свирепствовавшей в монастыре цинги возвестил старцу: «Повежде болящим людем: се падет снег в сию нощь, и хотящии исцеления получити, да трутся тем новопадшим снегом. Рцы же всем людем, яко Никон [C. 153] сказа се». Когда, действительно, выпал снег и Иринарх рассказал о своем видении, — «иже веру сему емше, и тем снегом тершеся, и от тех мнози здравие получиша». Препопобный же Сергий предупредил через Иринарха осажденных о готовившемся приступе неприятеля, а затем, в двух явлениях Иринарху, успокаивал монастырских защитников по поводу тревоги о неприсылке им помощи из Москвы. В одно из видений он сказал Иринарху: «Рцы братии и всем страждущим во осаде, почто унывают, и ропщут на держащего скипетр. Аз неотступно молю Христа Бога, а о людех не скорбите: людей к вам царь Василий пришлет»[56]. Это было в феврале 1609 года, перед тем как прибыть в монастырь от Шуйского 60 человекам ратников, из которых четверо были схвачены и повешены поляками. В другой раз, когда силы защитников опять оскудели и когда от облегавшего кругом неприятеля невозможно было даже послать вестников в Москву, явившийся преподобный Сергий возвестил: «Рцы братии и всем ратным людем! Почто скорбят, что вести послати к Москве нельзя? Аз послах от себе к Москве в дом Пречистыя Богородицы и к московским чудотворцем молебное торжество совершити трех учеников своих: Михея, Варфоломея, да Наума, в третьем часу нощи. Воры же и Литва видишя их»... На другой день монастырские дворяне и ратные люди стали переговариваться с казаками и поляками, что им известно о трех старцах. Те, смеясь, говорили: «Послали де вы к Москве трех мнихов; под двема лошади кари, а под третиим стреката; и на сторожу нашу наехали, и сторожи наши их перехватали, и дву казнили, а третиего к царику послали». Другие останавливали шутников, говоря: «Не лжите... никого же не поимахом...» Чтобы выяснить действительное положение дела, монастырские воеводы, по общему совету, сделали вылазку, взяли «языка нарочита шляхтича» и произвели ему «расспрос и пытку». Поляк сказал: «Поехали де от вас к Москве три мнихи и наехали на нашу сторожу, и они за ними гонишя, да не догнали. Се же паны солгашя, что поймали; истинно вам сказую, яко не поймали ни единого, лише бахматы свои поморили; под старцами же скоты худы, но яко крилаты». В монастыре многие не верили чуду о посылке трех старцев. В числе таких неверующих был, между прочим, лежавший в больнице один монах. К нему [C. 154] явился преподобный Сергий и сказал: «Что сумнишися, истинно посла учеников своих». Больной спросил: «Да на чем послал еси, государю наш?» Преподобный отвечал: «Их же конюшей Афанасий Ошерин скудости ради корма, трех слепых меринов в надолбы изгна вне монастыря, на тех послах; повеждь же всем о сем: не толико ми гнусно смрад блуда согрешающих мирян, елико же инок не брегущих своего обещания, и под стенами града обители моея всех врагов пришедших потреблю; нечисто же во обители сей и двоемысленно живущих погублю, и со осквернившимися управлюся»[57].

В чем же проявилось чудесное посольство иноков в Москве? Палицын передает, что в тот день, когда было видение Сергия пономарю Иринарху, в Москве видели, как в город с 12 возами печеного хлеба въехал «святолепен» старец. Народ, удивлявшийся, каким образом он благополучно миновал окружавшие Москву польские и казацкие войска, спрашивал старца, откуда он? Старец приветливо отвечал: «От дому Пресвятыя и Живоначальныя Троица вси мы суть». — «И како, гсподине отче, надежи нашея Содетеля Бога дом Пресвятыя Троица?» — «За молитв Матери Слова Божиа со всеми силами небесными и всех святых молитвами не предаст Господь имени своего в поношение языком. Но токмо, бpaтиe, сами не поколеблетеся прилоги змеиными, да не пожрет вас искони всех ненавидяй». Старец направился к Богоявленскому монастырю. Слух о приезде старца скоро распространился по городу, и народ толпами начал стекаться в монастырь; но монастырские слуги заявляли, что к ним никто в тот день из Троицкого монастыря не приезжал... О приезде троицкого старца слух дошел и до царя, который чрез своих посланцев с гневом спрашивал келаря Палицына: «Почто се прежде царю не возвестил еси о сих и не представил еси их пред царем?..»[58]

Преподобный Сергий и Никон в чудесных видениях являлись не только для утешения и одобрения монастырских защитников, но иногда и для разрешения возникших среди них недоразумений, а также для устрашения осаждавшего неприятеля. [C. 155]

В осажденном монастыре, в виду приостановки подвоза, приходилось крайне расчетливо расходовать имевшиеся запасы хлеба. Между тем ратники стали злоупотреблять своим особым привилегированным положением и брать хлеба больше, чем следовало. Просьбы и убеждения архимандрита Иоасафа не действовали на воинов. Тогда двум из находившихся в монастыре ратников явились преподобный Сергий и Никон, и последний сказал им: «Возвестиста всем в осаде седящим: Се глаголет Сергий и Никон: что лукавствуете к нам неправедно и почто лишняя вземше отдаете на помет сребра и на пианство. И что ругаетеся мучающимся у огня в пекарни? Или не смыслите сего, яко пот тех, кровь снедаете? Внимайте же себе, яко обругани имате быти чревом и от него зле скончаетеся»[59].

Что касается осаждающих, то, как известно, многие из них мучались совестью, что подняли руки на чтимую всеми обитель. По свидетельству Палицына, таким людям казалось, что против них сама небесная сила. Перешедший на сторону монастырских защитников казак Иван Рязанец рассказывал, что казаки видели двух светозарных старцев, похожих на великих чудотворцев Сергия и Никона, которые с пением «Спаси Господи» и «Вознесыйся на крест» ходили по монастырским стенам; причем один осенял крестом и кадил золотой кадильницей обитель, а другой кропил ее святой водой; затем, обратившись к казакам и полякам, преподобный Сергий с лицом, сияющим светом, как палящий огонь, возвестил «ярым гласом и жестоко претя»: «О злодеи, законопреступницы! Почто текостеся разорити дом Пресвятыя Троица и в нем Божиа церкви осквернити, и иночествующих и всех православных христиан погубити? Не даст вам жезла на жребий свой Господь». Казаки и поляки, не устрашившись этого дивного видения, стали стрелять в святых старцев; тогда пули и стрелы чудесным образом возвращались обратно и «уязвляли» стрелявших «на извещение и на большое чудо прославляющу Богу угодников своих». Рязанец также передавал, что преподобный Сергий, явившийся во сне начальникам польского и казацкого войск, сказал им: «Мольбу на вас злодеев сотворю Вышнему Царю, и во веки осуждени будете мучитися в геенских муках». В то же время польским и казацким воинским [C. 156] властям снилось, что с востока истекла большая река, а от запада и юга — два большие озера, и они, соединившись вместе, потопили польские и казацкие полки... Когда донской казачий атаман Степан Епифанов стал толковать о дурном значении этих снов, то возбудил против себя ропот. Начали говорить, что он возмущает войска. И атаман, чтобы избежать угрожавшей ему расправы от сотоварищей, бежал со своими казаками из лагеря[60].

Тревожные толки о сонных видениях и связанный с ними уход части казаков из военного лагеря произвели, будто бы, деморализующее влияние на оставшихся: прежнее сонное видение разрушительного потопа повторилось, будто бы, уже наяву среди казаков атамана Андрея Болдыря, когда они, в ожидании приступа к монастырю, залегли в назначенном месте около монастырских прудов. Казаки увидали, что между ними и монастырем идет быстрая бурная река, ломая плывущие по ней бревна, выворачивая с корнями деревья, выбрасывая со дна камни и песок; с монастырских же стен два старца, украшенные сединами, как снегом, громким голосом возвещали смотревшим казакам: «Всем вам бедным так плыти, что о себе не рассудите!» Когда, несмотря на видение, казаки Андрея Болдыря вместе с другими пошли на приступ, то среди их оказалось множество убитых, но неведомо, кто их побил. Устрашенные, они в полном беспорядке отступили...[61]

В троицких видениях чувствуется столько искренности, содержится столько взятых прямо из жизни характерных бытовых подробностей! Однако и к ним нельзя не относиться с особой осторожностью. Прежде всего мы должны помнить психологическую основу видений, которые принадлежат людям измученным или угрызениями совести, или какими-либо лишениями и опасностями. Упреки совести или страх перед ответственностью заставляют представлять картины возмездия с другой стороны — всякое страдание порождает желание быть от него свободным и чем продолжительнее, острее испытываемые муки, тем сильнее жажда облегчения. Неотступно преследующая идея или долго неудовлетворяемая потребность порождает яркие и живые образы. Изнемогающий от голода видит себя вкушающим вкусную, обильную пищу; неизлечимо больной — совершенно [C. 157] здоровым и полным сил; томящийся в тюрьме — на воле, в кругу своих близких и знакомых, и т. д. и т. д. При таких условиях страхи и опасения, мечты и желания могут достигать яркости и живости явления реального.

Разбирая видения, мы вместе с тем не можем не коснуться характера того письменного памятника, который передает об этих видениях, — доброкачественности этого исторического источника. С лаврскими видениями смутной эпохи мы знакомимся в сочинении Авраамия Палицына об осаде Троицкого монастыря, между тем Палицын представляет собою один из характерных примеров писательского «творчества». До нас дошло видение вынесшего вместе с поляками долгую осаду в Московском Кремле Арсения Еласонскаго — в двух редакциях: в записи самого Apceния и в записи Палицына. Благодаря этому нам представляется возможным проследить, какова разница рассказа очевидца от рассказа другого лица.

Арсений рассказывает, что он, «весьма святой и дивный муж, страшно изнемогая от великой скорби и голода и сокрушаясь, чтобы не сделаться пищею воинов», молил Бога о своем спасении. После продолжительной молитвы «от великого труда и большой скорби» он погрузился в сон, и вот во сне, после полуночи, является «некий богоносный монах», держа в руке своей посох, и, стуча в дверь, сказал: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас!» Истощенный голодом Арсений только после троекратного повторения этих слов ответил: «Аминь». Тогда невидимо отворилась дверь, и вошел священнолепный муж, монах ангелоподобный, и, приблизившись к ложу иерарха (т. е. Арсения), коснулся рукою его со словами: «Восстани, радуйся, ибо услышана молитва твоя Господом Саваофом, поелику Пресвятая Богородица и просиявшие в Москве святые иерархи, преосвященнейшие митрополиты — святой Петр, Алексей и Иона, величайшие чудотворцы, усердно молили всещедрого и многомилостивого Бога, и Он услышал молитву Пречистой Его Матери и служителей Его святых и сделался милостивым и помиловал и избавил вас христолюбивых и благочестивых христиан от рабства и тирании противоборников латинян и предал их вам в граде вашем в руки ваши, и се возвеселится сердце ваше. И если захочешь узнать мое имя, то потщися и скоро можешь узнать». Арсений рассказал сонное видение своему послушнику, монаху Кириллу. «По характеру и [C. 158] признакам» они решили, что являвшийся старец был преподобный Сергий[62].

Иной характер видение получает в передаче Палицына. Он пишет: «Архиепископу же гладом помирающу и уже живота своего отчаавшуся и отходную ему приговорившу, лежащу же ему в келии со единем старцем, келейником своим, является ему великий в чудесех Сергие; пришед х келии тихо, молитву сотворь. Архиепископ же от зельныя немощи едва отвеща, Аминь. И aбиe входит в келию его преподобный Сергий, и свет велий в келии воссиа; и глагола ему святый: „Арсение! Се убо Господь Бог, молитв ради Всенепорочныя Владычица нашея Богородица и великих ради святителей Петра и Алексея и Ионы и всех святых, – да и аз грешный с ними же ходатай бых, – заутра град Китай предает в руце христианам и врагов ваших вскоре всех низложит и из града извергнет“. Архиепископ же Арсений очи свои возвед, и ясно видит близ одра его стояща велякого чудотворца Сергия; и познав его и едва встав на ногу свою, поклонился ему. Он же невидим бысть от очию его. И свет он великий явльшийся в келии его, разыдеся... Архиепископ же, в себе быв, ощути себе от болезни здрава и благодарив Бога до yтpиa. Заутра же 121-го году, октября в 22 день, на память иже во святых отца нашего Aвepкиa, епископа Иерапольского, по словеси святого Cepгиa чудотворца, воеводы град Китай приступом взяли»[63].

Если у Арсения мы видим попытку придать некоторые черты чудесного своему видению, например — в подчеркивании, что сам он был «весьма святой и дивный муж», а также в неопределенном указании, что явившийся ему был «богоносным» и «ангелоподобным», то еще более наслоений чудесного мы видим у Палицына. При этом у него не говорится, что видение Арсения было во сне, и сообщается наоборот, что кроме Арсения при видении был свидетелем еще келейник. Таким образом, если есть стремление к чудесному у самих очевидцев видений в виду их мистической настроенности, то это стремление сказывается еще больше у таких писателей чудесного, каким был Авраамий Палицын. [C. 159] (Еще в сороковых годах прошлого столетия [XIX в. — ред.] Д. П. Голохвастов пришел к убеждению, что Палицын не дорожил исторической точностью, и потому признал его сказание источником не вполне надежным. И. В. Забелин был склонен вовсе отвергать годность сказания как исторического источника. Н. И. Костомаров, не соглашаясь с резкостью такого суждения, заявлял, что «поверить нечем, и отвергать вовсе — также нет основания». По его словам, «старец немного и прихвастывает». Передавая иногда рассказы Палицына, он считал необходимым сделать оговорку: «Если только доверять Сказанию, которое передается самим тем, кто здесь играет столь блестящую роль»[64]. [C. 159—160]

VI.

Мысль о печальном положении родины захватила всех русских людей, отозвалась во всех концах русской земли; она заставила задуматься и о причине бедствия, и о средствах избавления от него. Вместе с тем и видения имели место по различным русским областям, особенно которым грозили опустошительные нашествия польско-казацких или шведских войск.

В 1609 г., 4 июня, было видение некоему жителю г. Старицы Тулупову, когда он, будучи одержим лютою болезнью, находился в исступлении ума. Ему явилась Богоматерь, сопутствуемая Николаем Угодником и патриархом Иовом, и повелела передать властям и жителям г. Старицы, чтобы шли они в «соборную апостольскую церковь к Михаилу Архангелу и пели бы молебны и святили бы воду, шли бы со кресты около града и пели бы литию и кропили бы святою водою», и по молитве Господь город их «от належащия брани и от нахождения ратных литовских людей и русских богоотступников и воровских людей защитит и соблюдет не воеван». Словам больного не придали никакого значения; между тем через день пришли поляки и казаки, и город был разорен и опустошен. Сам Тулупов, поносивший и укорявший врагов, был изранен мечами и копьями до бесчувствия, но затем будто бы очнулся совершенно здоровым и от полученных ран, и от прежней болезни.

При нашествии поляков на Устюжину Железно-польскую во время общей молитвы устюжан в соборной церкви перед чудотворной иконой Богоматери Одигитрия «явление бысть многим людям и видение пономарю тоя церкви: бысть к нему глас, чтоб православнии христиане не устрашилися и не отпали надеждою милости Божия и пречистыя Богородицы помощи и заступления; не дам Я дому своего на разорение иноплеменников»[65]. Через некоторое время тот же пономарь возвестил [C. 160] о новом видении. В той же церкви перед чудотворною иконою Богородицы загоралась сама собой свеча и таинственный голос повелел нести эту икону «около острогу, где окаяннии приступают». Когда наутро, после рассказа пономаря, священники и народ с чудотворной Богородичной иконой направились к городским воротам, то прибежавший из церкви пономарь снова возвестил, что другая местная икона Рождества Пресвятыя Богородицы «с места своего сама двинуся и ста о ceбе среди церкви». И эта икона была отнесена к городским воротам во имя святого великомученика Димитрия. Устюжане воскликнули: «Умрем вси за святыя Божия церкви и за православную христианскую веру, яко да помилует нас Господь Бог наш и прославит пречистую свою Матерь, нашу заступницу и помощницу, и избавит нас от нахождения иноплеменных». Итак, с молитвою и с колокольным звоном была сделана из города вылазка. Неприятель был отбит[66].

В Новгороде 1611 г., перед разорением его шведами, «по многим церквам вой бысть, ово по вечерней зари, овогда по утренней»[67].

В Гдове при нашествии врагов «Божиим посещением в соборной церкви подняся огнем местная икона чудотворная Великомученик Христов Димитрий Селунский»[68].

Немало видений происходило и в Тихвинском монастыре, подвергавшемся продолжительной осаде шведами. Здесь одной женщине Mapии, задремавшей во время молитвы, явилась Богоматерь и для побеждения врагов повелела обойти с ее иконой по стенам около обители. Когда на другой день всем освященным собором было совершено торжественное обхождение с иконой вокруг монастыря, «aбиe в той час нападе страх и ужас на безбожныя Варяги» и «устрашиста бо ся никим гоними и отъидоша от Тихвины посрамлены, и сташа погании 120 верст от Тихвины»[69].

Богоматерь являлась также слуге Соловецкого монастыря Мартиниану по прозвищу «Поспел-Горе» и некоему поселянину Григорию, повелевая чрез них защитникам монастыря сделать вылазку против врагов и срыть «свиней» с порога ее обители. Мартиниану она являлась, сопутствуемая Николаем Чудотворцем, преподобным Варлаамом Хутынским и Зосимою, [C. 161] соловецким чудотворцем. После этого видения была одержана большая победа над неприятелем. Пленные рассказывали, что ночью под день битвы они видели многое множество страшных воинов, шедших с восточной стороны в обитель с двенадцатью большими золотыми и светлыми знаменами, «и яко внидоша во обитель, и от того часа найде на нас страх и ужас велий и к тому не можем стояти противу вас, и оставшияся немецкия люди наши хотят вси прочь бежати». По другой редакции — пленные свидетельствовали о прибытии в монастырь подкрепления только с пятью знаменами[70]. Кроме того, Богоматерь, являясь во сне упомянутому монастырскому слуге Мартиниану и одной благочестивой женщине Иулиании, обличала разврат, начинавший находить приют при самой церкви. После этого «начаша бездельных людей и жен из монастыря в острог высылати и паперть чистити, и около церкви навоз возгребати, и начаша надолбы ставити, и оттоле нача милость Божия быти и пречистые Богородицы всем православным христианом»[71].

В последний период смутного времени наряду с местными видениями, приуроченными, подобно большинству троицких видений, к частным моментам военного времени, мы встречаем видения, предназначавшиеся для поучения всей русской земли. Все дошедшие до нас видения этой категории относятся к одному, а именно к 1611 году, когда среди русского государства особенно энергично стал раздаваться призыв к защите православной веры и православных христиан против иноземцев.

Первое видение, относящееся к 26 мая, произошло в Нижнем Новгороде. Некоторый благочестивый человек Григорий, спавший «тонким сном» после своего говенья в первую неделю Петровского поста, увидел, что кровля над ним как бы расступилась, вверху стало видно небо с солнцем, луной, звездами и оттуда сошел Господь, а по правую сторону Григория явился человек в белых одеждах. И Господом было повелено Григорию, чтобы он призвал весь русский народ к трехдневному (с понедельника по среду) посту и к покаянию, и тогда московское государство будет очищено Духом Святым... Для определения, кому должен быть передан царский престол, должна быть построена в Москве на Пожаре, близ Василия Блаженного, новая церковь и должны [C. 162] быть сюда перенесены из Владимира икона Владимирской Богоматери, от «соборныя церкви» свеча «воску невозженного» и, кроме того, — бумага «неписана». «Коли же, возвещал Господь, вселенским собором храм освятят, и поставят его в три дни, и в четвертый день, приидут ко образу Моему и Матеря Моея Богородицы, — и свеща возжена будет от огня небесного, и колокола сами воззвонят, а на бумаге будет написано имя, кому владети Российским государством по сердцу моему; аще ли поставят царя по своей воле, навеки не будет царь и потом горше того не будет». За неоглашение Григорием своего видения Бог грозил: в день недельный «ввечеру, в последнем часу дни, как солнце на покат пойдет», воздвигнуть бурю великую из р. Волги и потопить суда с хлебом и с солью и поломать деревья и храмы... В случае же неверия русских людей Господь обещал: «Аз духом своим святым потоплю Московское государство и все Российское государство, и всего мира не пощажу, ни старого, ни малого...»[72].

В августе, в ночь с 24 на 25 число, во Владимире некоей Мелании явилась в «свете несотворенном» жена в светлых одеждах, держа над своей головой большой чудный образ, и повелела объявить в соборной церкви об установлении всенародного молебствия и поста, дабы Господь отвратил праведный свой гнев и победил врагов, волнующих Русскую землю. Мелания высказала опасение, что ей, по ее молодости, не поверят. На это светозарная жена ответила, что за неверие народ будет наказан страшным трехдневным жаром и гадами. «Пахнула» она на Меланию рукавом своей одежды, и тотчас появилось повсюду множество жужелиц и червей, а также превеликий и страшный змий. «Видиши ли сия? — сказала женщина. — От жару де и от сего гада будет людем тягота великая... Сей змий почнет изъядать человека и будет студ велик». После этого женщина дунула на змия, и он пропал, а вместе с тем кончилось и видение. Когда Мелания умолчала было о своем видении, то оно повторилось...[73]

В октябре месяце того же 1611 года в Нижнем Новгороде на воеводском дворе о новом видении заявил Минин. Ему будто бы три раза являлся преподобный Сергий, повелевая «возбудити спящих»: он, будто бы, велел Минину [C. 163] «казну собирати и воинских людей наделяти и идти на очищение Московского государства...»[74].

Отметим следующие подробности о приведенных видениях Григория и Минина. Вследствие разглашения известия о видении Григория по разным городам назначался строгий пост: «...постилися, по своему изволению, от недели и до субботы, а постилися три дни; в понедельник, во вторник и в среду, ничего не ели, не пили, в четверг и пятницу сухо ели... и скотом не даяху ясти». Однако же в Нижнем Новгороде, где, казалось бы, прежде всего должны были отозваться на это видение, «и мужа Григория такова не знаху, и посту в Нижнем не бысть; нижегородцы же о том дивляхуся, откуда то взяся». Когда Минин возвещал на площади о своем видении, то стряпчий Биркин «сумнишеся» в передаваемом. Минин заставил Биркина молчать, пригрозив обличить и его перед православными («исповедаю тя православным»)...

Несколько особняком по своему содержанию среди других видений стоит видение, бывшее, будто бы, в Новгороде некоторому благочестивому монаху Варлааму, который «никогда очима своима дремашя сна не дал». В 1611 г., 15 июля, находясь в своей келии около Новгорода и предаваясь печальным размышлениям о разорении Русской земли, Варлаам забылся «в тонком сне» и увидел свет неизреченный, сияющий ярче естественного обычного света в семь раз. Он открыл окно и увидал подошедшего с жезлом человека, который велел ему следовать за собой в Новгород. Дорогой Варлаам удивляется, что «путь гладок, и сух и чист», хотя «осень нестройна и дождевна». Прибыв в Новгород, Варлаам с неизвестным мужем подошли к Софийской церкви. Двери церкви были отворены; внутри горели свечи, сиял «свет невечерний», «яко железо разжено, искры пущая», и стоял светозарный золотой с чудными украшениями престол, на котором восседала Матерь Божия, окруженная множеством ангелов и святых. Варлаам, приникнув к дверной скважине, стал смотреть на происходившее в церкви. Богоматерь приготовлялась со святыми к выходу из Новгорода; но святые стали молить ее, чтобы она не предала города «поганым на разорение и не погубила православного христианства». Особенно умолял Варлаам Хутынский. Богоматерь струями источала из [С. 164] своих глаз слезы, но оставалась непреклонной к мольбам святых. «О избраннии святии Божии, — возвещала она, — ныне не стужайте Мне о сем! Аз же и сама плачуся о погибели их; вем бо, яко сей есть град жребий Мой и людие есте достояние мое; и молих Сына Моего многажды о сем и стужах ему, понеже за беззаконие их разгневася Владыко Господь на них, и не послуша моления Моего: уже беззакония их умножися паче всех человек, и от грех их отяготеша сердца их и не послушаша заповедей Божиих, и в законе его не изволиша ходити, и ныне хощет Сын мой предати град сей и людей, понеже бысть место сие неразоримо и собирашася в него людие от всех стран, еже разорени от нынешних бед и зол и утекающе семо во град сей, они же оскорбляюще, и поношающе их, и наругающеся им и досаду им приносяще, яко невернии...». Наконец, инок Варлаам, трепетавший от ужаса, был призван к светозарному престолу Богоматери, и последняя повелела ему идти и рассказать о своем видении всем властям и войскам Новгорода, «да приимут покаяние и готовилися бы к смерти: уже хощет град сей во утрий день предан быти неверным людем немцам, свеяном Свейския земли»[75].

Профессор Платонов, сравнивая между собой видения протопопа Терентия и Варлаама, справедливо признает последнее подражанием московского видения. Автор повести о видении Варлаама бесцеремонно пользовался готовым образцом и даже не взял на себя труда приспособить некоторых его деталей к данному моменту. Например, видение Варлаама помечено 15-м июля, а между тем он, подобно московскому духовному мужу, удивлялся, что дорога суха и чиста, несмотря на осеннюю погоду. Кроме того, здесь мы видим несколько других несообразностей, свидетельствующих о сборном характере видения. Так, Варлаам изображается человеком, который никогда «очима своима дрематя сна не дал», а между тем самое видение видит именно во сне; придя к церкви св. Софии и увидя «двери церковныя отверсты», он тем не менее смотрит не прямо в них, а «скважнею прилежно».

По словам пр. Платонова, повесть о Варлаамовом видении имела целью показать новгородцам, что они, будучи покорены шведами, несут заслуженное наказание за свои грехи. Рядом с обвинениями, общими всем обличительным творениям того времени, автор повести делает новгородцам упрек в том, [C. 165] что они, как неверные, поносили и оскорбляли людей, искавших убежища в Новгороде. Без сомнения, автор повести знал Новгород и был очевидцем новгородских событий 1611 года, но нет основания утверждать, что он был коренным новгородским жителем: он мог быть и из числа тех, которые искали безопасности в Новгороде, а нашли там оскорбления[76].

Такой же назидательный и явно легендарный характер носит сказание о видении некоего пресвитера Каменской пустыни новоторжского уезда. Во время московского разорения в церковь названной пустыни пришел однажды лях с русской пленницей. Священник же этой церкви от страха скрылся в алтаре, под «Святой трапезой». «Той же окаянный безбожный лях вниде со дерзновением во святый олтарь и дерзнув сняти с престола образ Пресвятыя Богородицы и изнесе из олтаря в церковь, поверже на землю... Пресвитер же, зря сие, седя под святою трапезою, умилно слезы испусти, плачеся, глаголя: „О Пресвятая Дево Богородице! почто еси попустила сему окаянному псу святую свою церковь осквернити..? како его, о госпоже! не погубиши?“ Тогда глас бысть от образа: „О пресвитере! сей бесстыдный пес за своя деяния зле погибнет; тебе же глаголю, яко не толико ли содея бесстудство сей иноязычник, якоже ты: понеже бесстрашнем приходиши в церковь мою и без боязни приступивши ко святому жертвеннику ввечеру упивавшися до пияна, а с утра служиши святую литургию и стоя пред сим моим образом отрыгаеши оный гнусный пиянственный свой дух, и лице мое сим зело омерзил еси паче сего поганина: он бо неведением сотвори и за сие погибнет; ты же, ведая, согрешаеши. Глаголю ти: престани отселе такова дела“. И тако глас той преста. Лях же гоним бысть силою Божию, отбеже; пресвитер же воста во благих поживе все дни живота своего»[77].

VII.

Группируя описываемые нами видения по их содержанию и по времени их появления, мы видим, что они распадаются на две главные категории. Это прежде всего виде-[C. 166]ния, являющиеся результатом известной психической настроенности (видение ночного дворцового караула 1602 года, большинство троицких видений, видение преп. Иринарха), и так называемые «вещие» небесные знамения. Часто применение подобных видений к последующим событиям происходило лишь впоследствии, когда писатели смутной эпохи, по примеру древних летописцев, даже искали в прошлом каких-либо чрезвычайных, необыкновенных предуказаний на происшедшие бедствия. О подобных видениях мы уже достаточно говорили выше. Они — лишь показатель психической настроенности народных масс.

Более сложны и более останавливают на себе внимание видения политического характера, которые появляются лишь с развитием событий смуты, — с переходом междоусобной борьбы в борьбу с иноземцами и с выступлением, на смену сословных интересов, интересов национальных.

Как показывают самые заголовки политических видений, целью этих видений было назидание современному «роду лукавому и непокорливому», уклонившемуся от заповедей Божиих и «впадшему в сети диавола», а в частности — наставление беднякам, которых помрачила «зависть бесовская»[78]. В период, когда, казалось бы, требовалось особое напряжение умственных и моральных сил народа для выработки новых, лучших форм политической жизни, народные мысль и энергия парализовались призывом, во имя Божественной воли, к забвению земных интересов и к общему единению в посте и покаянной молитве перед Богом. Проводя в сущности те же идеи, которые возвещались и в современных правительственных актах, видения, по своей форме живого и образного рассказа, были более доступны пониманию самых широких слоев русского общества. Поэтому само правительство так ревностно оглашало эти видения и приступало к выполнению возвещавшихся в них постов и молебствий.

В нашей исторической литературе видениям не посвящалось самостоятельных исследований, но попытки делать им оценку, определить их значение — были. Мы, конечно, не будем говорить об историках-провиденциалистах.

С. М. Соловьев свой взгляд на видения высказывает по поводу нижегородского видения Григория. Он говорит, что [C. 167] тогда «явились признаки сознания о необходимости нравственного очищения жителей для подвига очищения земли от врагов, — признаки того, что народ, не видя никакой внешней помощи, углубился во внутренний, духовный мир свой, чтоб оттуда извлечь средства спасения... Еще Шуйский думал об этом очищении, и два патриарха хотели очистить народ от греха недавних клятвопреступлений; но это действие было произвольно с их стороны и потому преждевременно; теперь же народ, путем испытаний, сам пришел к мысли о необходимости очищения: православные христиане постились, говорит грамота, по своему изволению...»[79].

Почти так же смотрит на видения и С. Ф. Платонов, относя, однако, психическую подготовленность народа к восприятию видений к более раннему времени и не допуская мысли, чтобы видения могли быть плодом сознательного обмана. Разбирая видение Терентия, он пишет, что оно свидетельствует, «до какого напряжения доходило чувство и воображение народа, ошеломленного чрезвычайными явлениями самозванщины и междоусобной смуты. Историк не имеет оснований видеть какой-либо затаенный умысел или обман как в рассказе о видении, так и в предписанном всему „царству“ покаянии по поводу этого чудесного события. Не одно только записанное Терентием чудесное видение огласилось в то время в Москве: можно указать и другие необычайные факты, которые, по убеждению современников, совершались тогда на Руси. И все эти факты говорят нам о глубоком нравственном потрясении русского общества, которое не могло отыскивать правды и смысла в удивительных событиях реальной жизни, часто не верило очевидности, но верило сверхъестественному и вместе с тем возвышалось до открытого сознания, что „несть истинны во царе же и в патриархе, ни во всем священном чину, ни во всем народе“. При такого рода сознании вряд ли мог быть обман, да и говорящий такими словами обманщик многим рисковал бы, если бы был уличен»[80].

Иначе смотрит на дело Н. И. Костомаров, допускающий возможность умышленного составления и распространения видений. Так, относительно летописного рассказа о явлении Минину препод. Сергия Костомаров говорит, что в то время [C. 168] «люди умные верили в чудеса и явления святых, но также, при случае, для благой цели, не считали предосудительным и сочинить. Таким образом, Курбский, восхваляя Сильвестра, соглашается, что, быть может, чудеса, которыми он действовал на царя Ивана, были мечтательные, однако не находит такого обмана дурным делом, а напротив еще прославляет за это мнимого чудотворца, называя его благокозненным льстецом и сравнивает с врачом, прибегающим иногда к обману, когда приходится ему подавать неприятное лекарство детям. Отчего же Минин не мог себе позволить того, что позволял Сильвестр, личность не менее знаменитая и почтенная в русской истории? <...> Измученный народ уже не доверял человеческим силам, ожидал помощи только свыше и не стал бы слушать умного совета и увещания, если не видел в нем печати чудесности. Минину, для успеха, непременно было нужно начать с того, с чего он начал...»[81].

По-видимому, на той же точке зрения, как и Костомаров, стоит В. О. Ключевский, когда нижегородское видение Григория называет просто «распространенным памфлетом 1611 г.»[82].

Если мы вспомним сказанное нами о видениях политического характера попутно с их изложением и если обратим внимание на отмеченную нами в настоящей главе тесную связь их с развитием политического самосознания русского народа, то мы не можем не прийти к тому же выводу, к которому пришел Костомаров, говоря о видении Минина, не можем не разделить также точки зрения Ключевского.

Действительно, здесь все сомнительно, начиная с самих лиц, удостаивающихся видений. Обычно — это неизвестные люди. У протопопа Терентия видения удостоился «святой муж», который, будто бы, заклинал Богом не объявлять никому его имени, «дондеже Бог благоволит» о нем. В видении Григория — этот «благочестивый» человек оказывается совершенно неизвестным в Нижнем Новгороде, где он, будто бы, жил, и когда вследствие этого видения по различным городам устраивались общественные пост и молебствие, то нижегородцы «дивяхуся, откуда то взяся» — «неведомо от Бога ли или от человека...»[83]. Автор «Повести о некоей брани» скрыл свое имя, как он объясняет, «за премножество грубости [C. 169] моея и превеликих и бесчисленных, злосмрадных и злогнусных пребеззаконий моих....»[84]. Не менее сомнителен никогда, будто бы, не дававший дремания своим очам Варлаам с подражательным и противоречивым видением.

В видениях нет глубокой или оригинальной мысли, но видна та узость мышления, которая являлась характерной чертой древнерусского человека. В них ярко сказалась своеобразная религиозная мораль русского народа, признававшая сущность религии, главным образом, в выполнении внешнеобрядовых установлений. Здесь и трехдневная неумолкаемая молитва, и строгий пост без принятия какой-либо пищи или питья, обязательный даже для «младых детей» и скота, и срочное сооружение храмов на точно определенном месте. Тут нашли себе место и вера в исключительную силу обнесения известной иконы вокруг стен находящегося в опасности населенного пункта, и активное участие небесных сил, с мечами и стрелами, в людской борьбе и т. д., и т. д. Если мы сравним видения смутной эпохи с видениями более раннего времени, то увидим, что первые составлены явно по образцу вторых и что они не всегда даже удачный сколок своих образцов. Отдельные мотивы часто почти тождественны. Достаточно, например, вспомнить видение 1521 года, когда московские святители во главе с чудотворной Владимирской иконой Богоматери хотели покинуть Московский Кремль, или видение 1581 г. при нашествии на Псков Стефана Батория, когда явившаяся некоему Дорофею Богоматерь, призывая псковитян к покаянию и молитве, вместе с тем повелевала вынести ее старый Печерский образ с хоругвями на стену города и мужественно вступить в бой с врагом, и т. п.

Сборным характером видений объясняется присутствие в некоторых видениях смутного времени не только внутренних противоречий в изображении частных подробностей «чудесных» явлений, что мы отметили, например, в видении Варлаама, но иногда и несоответствие современным фактам общественной жизни. Например, в видении Григория Господь требует перенесения в Москву Владимирской иконы Богоматери, между тем, как известно, она была перемещена в Москву еще в конце XV столетии[85]. Очевидно, эта подробность об иконе явилась отголоском давно минувших и давно осуществившихся претензий Москвы на обладание Владимирской святыней и всплыла [C. 170] в смутную эпоху лишь благодаря автору Григорьева видения, неосторожно позаимствовавшего ее из какого-либо старинного литературного памятника.

Таким образом, в политических видениях всюду сквозит работа человеческой мысли, сознательно заметающей следы своего творчества и окружающей свое создание ореолом чудесного. Но покров таинственности слишком прозрачен, «чудесное» слишком грубо человечно. И тем не менее влияние видений в смутную эпоху было громадно. Если троицкие видения, внушая защитникам монастыря веру в небесную помощь, тем самым поддерживали в них мужество при отражении неприятеля, то, наоборот, видения политического характера, с своей проповедью о полной зависимости судьбы людей от небесных сил, отнимали у русского народа всякую уверенность в своих силах при его попытке проложить новый путь политической жизни. Поэтому, когда народ, измучившийся в бесплодных исканиях новых политических идеалов, ослабленный и разоренный междоусобной борьбою и иноземцами, услышал знакомый голос о суетности всего земного, о небесных карах и наградах, он покорно пошел за старыми вождями. Политические расчеты сменились терпеливым чаянием благ будущего века, и по-прежнему началось мирное житие темных масс, продолжавших слышать таинственные голоса, видеть неземные лики и помнить, что христианину подобает многими скорбями внити в царство Божие.


Д. Успенский



Обозначение раздела «V» в тексте отсутствует.





 

 

 

 

 

[1] Русская Историческая Библиотека, издаваемая Имп. Археографической комиссией. Т. XIII. Памятники древней русской письменности, относящиеся к смутному времени. — СПб., 1909. С. 975. Далее: РИБ.

[2] Там же. С. 802—803.

[3] Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел. Т. II. — М., 1819. С. 342, 346, 367—369.

[4] Археографическая экспедиция. Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедициею Императорской Академии наук. Т. II. — СПб., 1836. С. 123.

[5] РИБ. Т. XIII. С. 533.

[6] Новгородские Летописи [Так названные Новгородская вторая и Новгородская третья летописи] / Под ред. А.Ф. Бычкова; Изд. Археогр. комис. — СПб., 1879. С. 453.

[7] Масса, Исаак и Геркман, Элиас. Сказания Массы и Геркмана о Смутном времени в России. С приложением портр. Массы, плана Москвы (1606 г.) и дворца Лжедмитрия I. — СПб., 1874. С. 85.

[8] РИБ. Т. XIII. C. 912—913, 794—795.

[9] Сказания современников о Димитрии Самозванце. Ч. I. Берова Летопись московская / С предисл. Николая Устрялова. — СПб., 1831. С. 42—45.

[10] Курбский А.М. Сказания князя Курбского. 3-е изд. С. 216—217.

[11] Археографическая комиссия. Летопись занятий Археографической комиссии за 1861—1929. Вып. X. Отд. 2: 1885—1887. — СПб.,1895. С. 9.

[12] РИБ. Т. XIII. С. 1366.

[13] Наряду с «видениями» тогда играли большую роль и передавались, как нечто достоверное, реальное, и простые сновидения; между ними часто нельзя установить и границу. Русские люди верили всему, и сновидения рассказывались даже «государственными» людьми друг другу как таинственное открытие свыше. По словам Массы, когда Борис Годунов посылал Басманова против Димитрия, то Семен Никитич Годунов с своей стороны говорил Басманову: «Ах! Постарайтесь сами или прикажите убить этого Димитрия. Он являлся мне во сне, как истинный царевич, и я сам его боюсь...» (Масса, Исаак и Геркман, Элиас. Сказания. С. 133).

[14] РИБ. Т. XIII. С. 802—803.

[15] Сказания современников. Т. 1. С. 65.

[16] Масса, Исаак и Геркман, Элиас. Сказания. С. 158.

[17] РИБ. Т. XIII. С. 507.

[18] Там же. C. 60.

[19] Масса, Исаак и Геркман, Элиас. Сказания. С. 197.

[20] Там же. С. 195—196.

[21] Там же. С. 289. Сказания современников. Т. I. С. 99; Там же. Т. III. С. 159.

[22] Сказания современников. Т.I. С. 100—101.

[23] РИБ. Т. ХIII. С. 59, 168, 831.

[24] Сказания современников. Т. II. С. 70.

[25] Масса, Исаак и Геркман, Элиас. Сказания. С. 295.

[26] Платонов С.Ф. Очерки по истории смуты в Московском государстве XVI—XVII вв. — СПб., 1910. С. 297.

[27] РИБ. Т. XIII. С. 735, 749.

[28] Там же. С. 70—71.

[29] Там же. С. 56, 74, 84, 297—298, 495, 733. 743, 823.

[30] Масса, Исаак и Геркман, Элиас. Сказания. С. 281, 284 и др.

[31] РИБ. Т. XIII. C. 59—60, 168, 831, 833—834. Ср.: Сказания современников. Т. I. C. 79; Там же. Т. III. С. 94—95; Масса, Исаак и Геркман, Элиас. Сказания. С. 210—211, 228, 294.

[32] РИБ. Т. XIII. С. 169, 833—834.

[33] Насколько все, касавшееся Димитрия, принимало нелепую, чудовищную окраску, можно видеть из описаний этого сделанного им «Ада». По словам Массы, это была крепость на колесах, с несколькими небольшими пушками и разного рода огнестрельными снарядами, предназначавшаяся для войны с татарами. Она была прекрасно сделана и вся раскрашена; на дверях были изображены слоны, на окнах — вход в ад, извергавший пламя, в нижней части на небольших окнах, имевших вид чертовых голов, были поставлены маленькие орудия (Масса, Исаак и Геркман, Элиас. Сказания. С. 169—170). Совсем иначе описывает «Ад» автор «Сказания о царстве царя Феодора Иоанновича»: «И сотвори себе он окаянной еретик в сем мало временном своем властолюбивом житии и в будущий век образ превечного своего домовища... что он возлюбил, то и наследил: така учинил прямо против своих палат за Москвою-рекою великую пропасть и поставил велик котел с смолою, прорицая себе будущее место, и над ним учинил три главы медных великих страшных; зубы в них железные, внутри устроено бряцание и звук, некиим ухищрением учиниша аки адовы челюсти зевают, и зубы оклеплены имуще, а кохти, аки серпы вострые готовы на ухапление; а в кое время начнет зевати, из гортани аки пламя пышет, из ноздрей же беспрестанно искры сыплют, из ушей дым непременно исхождаше, изнутри же великий звук и бряцание, и страх великой позирающим на него людям является; и язык велик висящ, по конец же языка глава аспидова, хотяще поглотити» (РИБ. Т. XIII. С. 818—819).

[34] Масса, Исаак и Геркман, Элиас. Сказания. С. 170, 209, 212—213; Сказания современников. Т. I. С. 100—101.

[35] Масса, Исаак и Геркман, Элиас. Сказания. С. 243.

[36] Сказания современников. Т. II. С. 108.

[37] РИБ. Т. XIII. С. 184—186.

[38] Там же. С. 255—266.

[39] Там же. С. 101—105; 177—184.

[40] Платонов С.Ф. Древнерусские сказания и повести о Смутном времени XVII века как исторический источник. Изд. 2 // Он же. Сочинения. Т. 2. Изд. 1. — СПб., 1913. С. 73—74, примечание.

[41] Археографическая экспедиция. Акты. Т. II. C. 385.

[42] Дмитриевский, А. Архиепископ Елассонский Арсений и мемуары его из русской истории по рукописи трапезундского Сумелийского монастыря. — Киев, 1899. С. 100.

[43] Археографическая комиссия. Летопись занятий Археографической комиссии. Вып. X. С. 11.

[44] Царские вопросы и соборные ответы о многоразличных церковных чинах. (Стоглав) / Предисл. Н.И. Субботина. — М., 1890. С. 185—186, 332.

[45] Археографическая комиссия. Летопись занятий Археографической комиссии за 1861—1929. Вып. I. 1861. — СПб., 1862. Материалы. С. 50—51.

[46] Акты, относящиеся к истории Западной России / собранные и изданные Археографическою комиссиею. В 5 т. Т. IV. — СПб., 1851. С. 388—389.

[47] Археографическая экспедиция. Акты. Т. II. С. 123.

[48] Старина и Новизна: Исторический сборник. Кн. ХII. — М., 1907; С. 107—108; РИБ. Т. XIII. С. 121—122.

[49] РИБ. Т. XIII. С. 1372—1375.

[50] Соловьев С.М. История России с древнейших времен. 2-е изд. — СПб. Кн. 2. Ст. 8. Тр. 856.

[51] РИБ. Т. XIII. С. 1035—1036.

[52] Там же. С. 1133. Ср.: Авраамий (Палицын, Аверкий Иванович). Сказание о осаде Троицкаго Сергиева монастыря от Поляков и Литвы; и о бывших потом в России мятежах, / Сочиненное онаго же Троицкаго монастыря келарем Авраамием Палицыным. — [М.]: Моск. тип., 1784. С. 148.

[53] РИБ. Т. XIII. С. 1112—1114.

[54] Там же. С. 1078, 1084, 1102, 1070—1071.

[55] Там же. Т. XIII. С. 1061, 1070—1071, 1069.

[56] Там же. С. 1111—1112, 1053—1054, 1110. Полное собрание русских летописей, изданное по высочайшему повелению Археографическою комиссиею. (Далее: ПСРЛ). Т. XIV. Половина 1. — СПб., 1910. С. 95.

[57] РИБ. Т. XIII. С. 1139—1143. Ср.: ПСРЛ. Т. XIV. Половина 1. С. 95. — «Новый летописец», передавая чудесную историю отправления в Москву трех старцев на слепых лошадях, относительно их «масти» говорит: «Под единем лошадь сера, а под другим ворона, и под третьим гнида».

[58] РИБ. Т. XIII. С. 1171—1174.

[59] Там же. С. 1098—1099.

[60] Там же. С. 1063—1066.

[61] Там же. С. 1134—1135.

[62] Дмитриевский. Архиепископ Елассонский Арсений и мемуары его из русской истории. С. 160—162.

[63] РИБ. Т. XIII. С. 1226—1227.

[64] Платонов С.Ф. Древнерусские сказания. С. 214—217.

[65] РИБ. Т. II. — СПб., 1875. С. 799.

[66] Там же. С. 805—809.

[67] Новгородские летописи. С. 352.

[68] ПСРЛ. Т. V. Псковские и Софийские летописи. — СПб., 1851. С. 72—73.

[69] Новгородские летописи. С. 362, 417—418.

[70] Там же. C. 371—372, 430, 432.

[71] Там же. С. 368, 427.

[72] РИБ. Т. XIII. С. 235—240 Ср.: ПСРЛ. Т. XIV, Половина 1. С. 115—116.

[73] Там же. С. 240—242.

[74] Платонов С.Ф. Древнерусские сказания. С. 380—384.

[75] РИБ. Т. XIII. С. 243—248.

[76] Платонов С.Ф. Древнерусские сказания. С. 77—80.

[77] Летопись русской литературы и древностей / Изд. Н. С. Тихонравова. Т. II. М., 1857. С. 99—100.

[78] РИБ. Т. XIII. С. 235.

[79] Соловьев С.М. История России. Кн. 2. С. 1009—1010. Выше мы видели, что изволение народа выразилось не в самом факте принятия поста, а лишь в определении срока и характера его.

[80] Платонов С.Ф. Древнерусские сказания. С. 75—77.

[81] Вестник Европы. 1871. Июнь. С. 512—513; Вестник Европы. 1872. Сентябрь. С. 20—21.

[82] Ключевский В.О. Курс Русской истории. Т. III. — М., 1908. С. 64.

[83] ПСРЛ. Т. XIV. Половина 1. С. 115—116.

[84] РИБ. Т. XIII. С. 259.

[85] Софийский Временник или Русская летопись с 862 по 1534 год. Ч. II. — М., 1821. С. 294—295.

Мировая художественная культура XVI в. (четвертая четверть) XVII в. (первая четверть)
Литература XVI в. (четвертая четверть) XVII в. (первая четверть)
Музыка XVI в. (четвертая четверть) XVII в. (первая четверть)
История XVI в. (четвертая четверть) XVII в. (первая четверть)

« вернуться

версия для печати  

Rambler's Top100 Союз образовательных сайтов

Российский общеобразовательный портал - Лауреат Премии Правительства РФ в области образования за 2008 год
Обратная связь
© INTmedia.ru


Разработка сайта: Metric
Хостинг на Parking.ru
CMS: Optimizer