Российский общеобразовательный портал
Российский общеобразовательный портал
Министерство образования и науки РФ
ГлавнаяКаталогДобавить ресурс Поиск по каталогу: простой / расширенный
Коллекция: исторические документы Коллекция: исторические документы Коллекция: мировая художественная культураКоллекция: русская и зарубежная литература для школыМузыкальная коллекцияКоллекция: естественнонаучные экспериментыКоллекция: право в сфере образованияКоллекция: диктанты - русский языкКоллекция: история образованияКоллекция по зоологии

Каталог ресурсов » Х » ДОКУМЕНТЫ


Дом предварительного заключения в Петербурге по воспоминаниям С.С. Синегуба

Синегуб, Сергей Силович – русский революционер-народник. Из дворян, студент Петербургского технологического института. С 1872 г. член общества «чайковцев». Один из первых организаторов пропагандистских рабочих кружков в Петербурге. Арестован в ноябре 1873. Содержался в Петропавловской крепости и Доме предварительного заключения (ДПЗ). По «Процессу 193-х» (1877‒1878) приговорен к 9 годам каторги, которую отбывал на Каре.

Мы публикуем две главы из воспоминаний С.С. Синегуба «Записки чайковца», в которых он рассказывает о своем пребывании в ДПЗ, об отношениях между заключенными и тюремщиками и двух неудачных попытках революционеров побежать из тюрьмы.

 
Тема внутренняя политика
Исторический период Новое время
Тип исторического источника Изобразительный источник, Письменный источник
Территория Российская империя
Персоналии Сергей Филиппович – революционер, народник; Ковалик, Сергей Филиппович – революционер, народник, участник «хождения в народ»; Войнаральский, Порфирий Иванович - революционер, народник, участник «хождения в народ»; Тихомиров, Лев Александрович - революционер, народник, публицист, философ
Язык оригинала русский
Библиография Агитационная литература русских революционных народников. – Л., 1970; Государственный преступления в России. Т. 3 / Под ред. В.Я. Богучарскаго. – Ростов на Дону, 1906; Иванчин-Писарев А.И. Хождение в народ. – [М.; Л., 1929]; Козьмин Б. Молодые годы П.И. Войнаральского // Каторга и ссылка. 1928. № 1; Лавров П.Л. Народники-пропагандисты 1873-1878 гг. 2 изд. – Л., 1925; Обзор социально-революционного движения в России. СПб., 1880; Попов М.Р. Записки землевольца / Ред., вступ. статья и примеч. И.А. Теодоровича. М., 1933; Революционное народничество 70-х гг. XIX в. Сб. документов. Т. 1. – М.; Л., 1964; Стенографический отчет по делу о революционной пропаганде в империи. Заседания Особого присутствия правительствующего Сената. Т. 1. – СПБ, 1878; Фроленко М. Попытка освобождения П.И. Войнаральского // Каторга и ссылка. 1928. № 4.

Богучарский В.Я. Активное народничество семидесятых годов. – М., 1912; Гинев В.Н. Народническое движение в Среднем Поволжье. 70-е годы XIX в. – М. — Л., 1966; Захарина В.Ф. Голос революционной России. – М., 1971; Итенберг Б.С. Движение революционного народничества. – М., 1965; Левин Ш.М. Общественное движение в России в 60-70-е гг. XIX в. – М., 1958; Степняк-Кравчинский С. Сочинения. Т. 1. – М., 1958; Троицкий Н. А. Первые из блестящей плеяды (Большое общество пропаганды 1871—1874 гг.). — Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1991; Филиппов Р.В. Из истории народнического движения на первом этапе «хождения в народ». – Петрозаводск, 1967.

Образовательный уровень углубленное изучение
Источники Составитель – Пелевин Ю.А.; текст - Синегуб С.С. Записки чайковца / Предисл. И. Гладнева. М.; Л.: Молодая гвардия,1929. С. 171-180; изобр. - Гернет М.Н. История царской тюрьмы. Т. 3 – М., 1952. Вклейка между 336 и 337 с.


Дом предварительного заключения в Петербурге. Рисунок. II пол. 1870-х гг.


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Дом предварительного заключения в Петербурге по воспоминаниям С.С. Синегуба

 

Глава двадцать третья. В предварилке

В декабре месяце 1875 года после двухлетнего сидения в Петропавловке я был перевезен в дом предварительного заключения, так как следствие по большому процессу было передано прокурорам. Под наблюдением прокурора саратовской судебной палаты Жихарева, получившего за наше дело — «за спасение отечества» — звание сенатора, и его помощников Шубина, Меркулова, Мясоедова следствие производилось в здании петербургского окружного суда и других судебных учреждений следователем, кажется, если не ошибаюсь, Перфильевым.

В первые дни по прибытии в дом предварительного заключения я был просто убит — так удручающе подействовала на меня обстановка предварилки. Я уже успел привыкнуть к большой высокой камере, без матовых стекол в окне, по которой я имел возможность шагать из угла в угол, что прямо стало моей потребностью. А тут? Камера в 4 шага по диагонали из угла в угол, в три шага шириною. Камера загромождена кроватью, столиком, табуреткой, раковиной умывальники, стульчаком, согревающей трубой и полками для посуды — так что ходить по ней нет возможности. Чтоб хоть несколько свободнее ходить по камере, надо было бы каждый раз опускать столик и табуретку, поднимать кровать, — а это была возня надоедливая и мало дававшая узнику простора. Камера была так низка, что, став на табуретку, привинченную к стене, я мог достать рукой до потолка, Двойная железная [171]

рама в окне была с матовыми стеклами. Правда, она могла быть несколько приотворена сверху на всю длину очень коротенькой цепочки, прикрепленной к ней к внешнему косяку окна; приотворялась оконная рам для очистки воздуха, если вентиляции при помощи отверстия внизу одной из стен и отверстия вверху над дверью камеры в коридор было недостаточно. В отверстие от приоткрытой рамы можно было видеть кое-что во дворе, если залезть на раковину умывальника, устроенную под подоконником.

Словом, на первых порах я почувствовал себя действительно в гробу, над которым нависал не полукруглый, а в виде крыши свод. После же первого свидания с женой, — свидания в темной клетушке с двумя густыми решетками, которая освещалась сверху через решетку же даже днем светом газового рожка, — после свидания, при котором я не только не мог поцеловать руку моей жены, а даже не мог ясно рассмотреть через рябь решетки ее лицо, я впал прямо в отчаяние.

Пища, которой кормили арестантов в предварилке, сравнительно с крепостной показалась на первых порах просто отвратительной. Каждое утро отворялась часов в семь утра форточка в двери, и надзиратель произносил в нее: «кипяточку!» Желающий пить чай подавал свою оловянную миску или чайник, если имел таковой, и один из двух арестантов (уголовных), возивших по галереям огромный котел с кипятком, наполнял поданную посуду. Кто имел чай, заваривал и пил чай; кто не имел, обходился кипяточком. На день полагалось три фунта черного хлеба; на обед давалась миска щей или супа, куда опускалась столовая ложка резаного кусочками вареного мяса, а затем — каша гречневая или пшенная. Вечером опять кипяточек. На первых днях [172]

мне не успели еще доставить денег с воли, и я не знал, кроме того, возможно ли в предварилке иметь свои деньги, — поэтому был без чаю и сидел на казенной пище.

Отвратительный черный хлеб, много хуже крепостного, вызывал у меня мучительную изжогу, что еще больше угнетало меня и вгоняло в меланхолию.

Нo это состояние длилось недолго. Уже через неделю пребывания в предварилке я увидел, что она заключает в себе много такого, что делало ее неизмеримо ценнее, с моей точки зрения, Петропавловки. Правда, камера была куда более похожа на гроб, чем крепостная, но я был в ней признаваем более человеком, чем в крепости; я сидел в этой камере в своей одежде и в своем белье, а не в арестантском; я имел свой чайник, свой стакан или кружку; я имел у себя свое маленькое хозяйство.

Хотя газ гасили в 9 часов вечера, но я имел право купить свои свечи и сидеть хотя до утра; я имел право не только читать книги, но и писать, так как по правилам предварилки заключенный мог иметь письменные принадлежности в камере — перо, карандаш, чернила, бумагу (эту последнюю — счетом, в тетради, пронумерованной и скрепленной подписью кого-либо из начальников тюремных). На свои деньги я мог заказывать обед у тюремного повара, мог выписывать через надзиратели всякую снедь, а с разрешения доктора даже мог иметь в камере виноградное вино.

С воли для заключенного могли приносить и книги, и одежду, и всякие угощения.

Но всего важнее была полная возможность сношения с товарищами и сношения с волей! Было еще удобство, какого в крепости не было, — это возможность [173]

посещать церковь, где государственных преступников вводили в особые клетушки, из которых они через небольшое, менее получетверти в квадрате, отверстие с решеткой могли созерцать, что происходило в храме. Так как стенки этих клетушек были очень тонки и хорошим гвоздем их можно было легко пробуравить, то это давало возможность нам, пришедшим в церковь, поговорить и пошептаться друг с другом; а из некоторых клетушек через отверстие можно было видеть, при вводе в церковь и выводе из нее, товарища, видеть, правда, на мгновение, но и это давало большую отраду.

Однажды, в то время, когда подкатил к моей камере котел с супом и я, получив мясо, подал в форточку свою миску для супа, молодой арестант, налив мне супу и пользуясь тем, что надзиратель отошел к соседней камере с другим арестантом, разделявшим мясо, бросил мне через открытую еще форточку бумажный шарик, щелкнув ловко пальцами и произнеся почему-то «барон Фитингоф!»

Я моментально поднял шарик и, как только закрылась форточка, я развернул его: это была записка от моего любимого друга Тигрыча (т. е. Льва Тихомирова). Писал он пока немного, но указывал на возможность пользоваться арестантиком при подаче кипятку, обеда или щетки с воском для натирания асфальтового пола камеры, что должны были делать сами заключенные. Впрочем, арестантиками мы пользовались весьма недолго, так как их сменяли постоянно другие, но зато среди младших надзирателей оказались истинные наши друзья и истинные паши благодетели. Они не только передавали записки из камеры в камеру, но носили записки и на волю. Конечно, за это им платили. [174]

Хотя некоторые из них, как, например, Фасюра и моряк Мельников, совершали это и бескорыстно, они от всякой платы решительно отказывались. Все-таки, несмотря на значительные облегчения по сравнению с крепостным режимом, тоска в конце концов водворялась в душу, и иногда бывали дни, когда решительно не знал, куда себя девать. Все надоедало до невозможности... И это тягостное состояние все чаще и все больше овладевало душой в первый год пребывания в предварилке. Но с наступлением 1877 г. в предварилке совершилось много такого, что значительно оживило заключенных. Мы пережили неожиданные и крупные события, хотя и с довольно трагическим характером.

 

Глава двадцать четвертая. Две попытки побега

В 1876 году в предварилке были совершены два покушения на побег. Я расскажу их так, как я их помню, хотя легко может быть, что в частностях я буду ошибаться.

Выше я сказал, что между младшими надзирателями предварилки у нас были истинные друзья; с их помощью, по инициативе двух выдающихся в революционной среде людей — Сергея Ковалика и Порфирия Войнаральского —были устроены две попытки бегства.

Чтобы можно было осуществить затеянное, надо было выполнить несколько предварительных условий. Всех галерей с одиночными камерами было шесть, и четыре из них составляли один ярус, а две — другой, отделявшийся от первого яруса потолком. [175]

Оказалось, что третья галерея первого яруса упиралась своим балконом в наружную стену предварилки, в ту стену, огромные матовые окна которой выходили на улицу. При этом балкон оканчивался как раз под одним из этих окон. Окно было створчатым и запиралось на замок, ключ от которого находился всегда у дежурного старшего надзирателя. От середины этого же балкона к той же стене шло колено его, оканчивающееся площадкой, на которой помещается стол и стул. Это — местопребывание дежурного старшего надзирателя.

Над столом висели крупные стенные часы; сюда был проведен электрический звонок из конторы, где пребывали дежурные помощники управляющего домом предварительного заключения. Тут же всю ночь горел газовый рожок; тут же дежурный старший надзиратель (их было два в первом ярусе и два во втором) дремал по ночам на своем стуле в уповании, что один из не спавших троих младших надзирателей всегда успеет его разбудить в случае появления начальства.

На означенное окно обратил свое внимание Ковалик, сидевший на третьей галерее, и сообщил запиской о своем открытии своему приятелю Войнаральскому. У этих двух энергичнейших деятелей среди агитаторов 1874 года тотчас же зародилась мысль устроить побег. С помощью двух надзирателей: Баранова — на третьей галлерее и Иванова — на четвертой (из жандармов и| которого мы с любовью звали «наше золото») они обсудили обстоятельно, как осуществить эту мысль.

Для этого надо было, во-первых, украсть у старшего надзирателя ключ, которым он запирал камеры с государственными преступниками; дело в том, что ключом младших надзирателей можно было отпереть только те [176]

камеры, которые ручкой, приделанной к замку, были заперты на два взвода; камеры же с государственными преступниками запирались еще старшим надзирателем с помощью особого ключа на третий взвод и могли быть отперты только этим ключом. Ключ этот всегда хранился у старшего надзирателя, и только старший надзиратель отпирал наши камеры. Нужно было, следовательно, ловко стибрить у старшего надзирателя ключ, снять с него восковой слепок и заказать по нему на воле соответствующий ключ. Всей душой сочувствовавший Ковалику и Войнаральскому и очень ловкий надзиратель Баранов взялся обделать это и обделал самым превосходным образом. Ключ был готов и передан Войнаральскому, так как он в качестве больного пользовался льготой иметь форточку в двери открытой день и ночь для большей вентиляции и большего доступа воздуха из коридора. Высунув руку из форточки, было легко отпереть ключом камеру.

Во-вторых, надо было отобрать у старшего надзирателя еще и ключ от створчатого окна на улицу, к которому подходила коленом третья галерея.

В третьих, надо было усыпить в ночь побега снотворным снадобьем дежурного старшего надзирателя и младшего надзирателя второй галереи (на первой галерее тогда не было надзирателя, так как там не сажали заключенных, вследствие полной непригодности камер для жилья). Баранов выполнил и эти два условия.

Ковалик и Войнаральский, подготовив все для побега, не хотели воспользоваться возможностью бежать только для себя, а предложили еще нескольким товарищам. Пожелали принять участие в побеге Кропоткин, сильно захиревший в тюрьме Волховский, тоже то и [175]

дело болевший, Тихомиров, Шишко и Чарушин. Не помню, были ли в этом еще участники. Весьма возможно, что в числе их был еще и Муравский.

В одну из ночей, когда на четвертой галерее был Иванов, а на третьей Баранов, когда пробило два часа, Войнаральский через форточку отпер своим ключом камеру. Я, зная о совершавшемся, сидел близ своей открытой форточки и с замиранием сердца в темноте своей камеры ждал исхода затеянного предприятия.

Войнаральский прошел по четвертой галерее к камерам Волховского, Тихомирова и Чарушина; спустившись в третью галерею, выпустили Ковалика и Шишко, со второй галереи выпустили Кропоткина. Затем вся компания сгрудилась на площадке третьей галереи под заветным окном. Уже его открыли, уже стали укреплять веревки из полос простыни за перила галереи... На своей площадке спал на стуле под газовым рожком старший надзиратель Ефимов, угощенный снотворным снадобьем.

Вдруг я слышу, мимо моей камеры пробежал, шепча довольно ясно русское ругательство, «наше золото». Очевидно, что-то стряслось! Действительно стряслось: Ефимов неожиданно проснулся, и так как с его площадки превосходно была видна площадка, где столпились бегуны, то он сразу увидел там неподходя­щую компанию и бросился туда со всех ног. Дело сорва­лось. На подмогу к бегунам ринулись Павлов и Баранов и стали урезонивать Ефимова не поднимать тревоги. Кое-как уломали его, правда, с условием заплатить ему за молчание 500 рублей с ручательством Баранова и Иванова и с условием, чтобы вое вышедшие из камер возвратились туда обратно, что с горьким чувством и пришлось выполнить[i]. [178]

Ефимов всех их вновь запер своим ключом, но почему-то не смекнул отобрать поддельный ключ, и он остался у Войнаральского.

По получении на воле от жены Войнаральского 500 руб. Ефимов недели через полторы уволился от службы в доме предварительного заключения. Через недели две-три ушел из дома предварительного заключения и «наше золото». Но Баранов остался и как ни в чем не бывало, продолжал надзирательствовать на третьей галерее и носить записки на волю. На место Иванова на четвертой галерее поступил молодой надзиратель Ерофеев, сразу вступивший с нами в дружественные отношения, хотя об устройстве побега кого-либо из нас не дерзал и думать. На третьей галерее вторым надзирателем, кроме Баранова, поступил новый — молодой, бравый моряк Мельников, развитый и уже сильно задетый «тлетворным» духом. И он не замедлил вступить в дружеские отношения с политическими.

Таким образом на первых четырех галереях половина младших надзирателей были приятели «политиков». Они носили записки на волю, передавали записки, книги и пр. из камеры в камеру.

Из четырех старших надзирателей только один маленький, седой, усатый Данилов в пятой и шестой галереях передавал записки от заключенного к заключенному, за что мы выписывали ему табак и чай. Остальные были сущие собаки — шпионы, наушники перед начальством, старавшиеся и сами изображать из себя маленьких помазанников божиих.

Так как поддельный ключ остался в руках Войнаральского, а на третьей галерее оставался Баранов, то неугомонные Ковалик и Войнаральский не могли успокоиться и не сделать еще попытки бежать. [179]

Действительно, Баранов вновь взялся отпереть заветное окно и усыпить кого надо. И вот, как кажется, в апреле 1876 года84, в одну прекрасную ночь Войнаральский и Ковалик вышли из камер, подошли к окну третьей галереи, и Ковалик преблагополучно спустился на панель улицы, зашел за угол и стал поджидать товарища.

Стал спускаться Войнаральский, но, не достигнув сажени полторы до земли, принужден был оторваться от веревки и, подвернув при этом ступню, хромая, спешить за угол. Дело в том, что в тот момент, как фигура Войнаральского скользнула по веревке вдоль стены, в улицу выехала извозчичья пролетка, на которой ехал с вечерки подвыпивший офицер Чечулин. Как только он увидал спускавшуюся из окна тюрьмы фигуру, он поднял тревогу, зовя городового. Раздался свисток, появились еще городовые и по указанию Чечулина бросились за угол, куда скрылся Войнаральский, присоединившийся уже к Ковалику. И, конечно, их, рабов божиих, поймали, и вместе с Чечулиным они очутились в полицейском участке, где, к великому своему отчаянию, Чечулин узнал в одном из бегунов своего хорошего знакомого Войнаральского! Говорили потом, что бедный Чечулин чуть с ума не сошел от горя и сознания того, что он был причиной поимки двух государственных преступников. Ковалика и Войнаральского привезли вновь в дом предварительного заключения, но очень скоро перевели их в Петропавловку.

Вследствие этого побега надзиратели Ерофеев и Мельников, дежурившие в 12 часов в ночь побега, были арестованы по подозрению в устройстве этого побега и из наших сторожей были превращены в наших товарищей по заключению. Их посадили в одиночные [180]

камеры дома предварительного заключения. Ерофеев был этим обстоятельством довольно удручен; Мельников же по-прежнему был здоров и весел. Конечно, мы делали все возможное, чтобы смягчить их участь: с воли наши дамы, истинные благодетельницы всех тогда заключенных в доме предварительного заключения, при­носили им и деньги и угощения, — и мы делились с ними всем, чем могли. Мы обучили их перестукиванию, при­влекли их в свои уже тогда функционировавшие клубы.

Продержав в заключении не более полугода, их освободили, не привлекая ни к какой ответственности, так как никаких доказательств их участия в устройстве побега обнаружено не было, ибо и действительно они о побеге ровнехонько ничего не знали.

Все устраивавший и все знавший Баранов преблагополучно оставался надзирателем и только после второго побега он вскоре перепросился надзирателем в общие камеры, где я видел его еще осенью 1877 года. [180]

 

Синегуб С.С. Записки чайковца / Предисл. И. Гладнева. М.; Л.: Молодая гвардия,1929. С. 171-180.



Примечание

 

[1] Н. А. Чарушин несколько иначе рассказывает об этой попытке побега. Между прочим он категорически утверждает, что бежать должны были только трое: Ковалик, Войнаральский и Чарушин, а из остальных никто участия не принимал и из камеры не выводился. (н. А. Чарушин.—„О далеком прошлом". ч. i и ii. Кружок чайковцев. М., 1926. С. 190). Однако другой участник побега, Ковалик, гоже говорит, что бежать собирались семь человек, в том числе Кропоткин и Тихомиров, и что все семь уже вышли из камер. (С. Ф. Ковалик.— Революционное движение 70-х год. и процесс 193-х. – М., 1928. С. 22). Ред.

Биография

Мировая художественная культура XIX в. (третья четверть)
Литература XIX в. (третья четверть)
Музыка XIX в. (третья четверть)
История XIX в. (третья четверть)

« вернуться

версия для печати  

Rambler's Top100 Союз образовательных сайтов

Российский общеобразовательный портал - Лауреат Премии Правительства РФ в области образования за 2008 год
Обратная связь
© INTmedia.ru


Разработка сайта: Metric
Хостинг на Parking.ru
CMS: Optimizer