Российский общеобразовательный портал
Российский общеобразовательный портал
Министерство образования и науки РФ
ГлавнаяКаталогДобавить ресурс Поиск по каталогу: простой / расширенный
Коллекция: исторические документы Коллекция: исторические документы Коллекция: мировая художественная культураКоллекция: русская и зарубежная литература для школыМузыкальная коллекцияКоллекция: естественнонаучные экспериментыКоллекция: право в сфере образованияКоллекция: диктанты - русский языкКоллекция: история образованияКоллекция по зоологии

Каталог ресурсов » Ф » Феофан Прокопович - церковный и политический деятель » БИОГРАФИЯ


Феофан Прокопович. Биографическая справка
Феофан Прокопович, в миру Элеазар (1681—1736) — выдающейся деятель петровской эпохи, архиепископ, вице-президент Синода. Он совмещал таланты богослова, проповедника, поэта, историка и юриста.

См. подробнее о гравированном портрете Феофана Прокоповича.

 
Тема внутренняя политика, культура, общество, религия, частная жизнь
Исторический период Новое время
Тип исторического источника Изобразительный источник
Территория Российская империя
Народ русские
Персоналии Петр I, российский император; Екатерина I, российская императрица;, Анна Иоанновна, российская императрица;, Меншиков Александр Данилович, князь; Полуботок, Павел Леонтьевич, украинский казацкий полковник, наказной гетман; Стефан Яворский, президент Синода; Тверитинов, Дмитрий; Феофилакт Лопатинский, архиепископ Тверской и Кашинский; Гедеон Вишневский, епископ смоленский; Маркович, Яков Андреевич, приказной полковник лубенский
Библиография Винтер Э.Ф. Прокопович и начало русского Просвещения // Роль и значение литературы XVIII в. — М.; Л., 1966; Гудзий Н.К. Феофан Прокопович // История русской литературы. Т. 3. Ч. 1. — М.; Л., 1941; Кочеткова Н.Д. Ораторская проза Феофана Прокоповича и пути формирования литературы классицизма // XVIII век. Сборник 9. — Л., 1974; Лужный Р. «Поэтика» Ф. Прокоповича и теория поэзии в Киево-Могилянской академии // Роль и значение литературы XVIII в. — М.; Л., 1966; Морозов П.О. Феофан Прокопович как писатель. — СПб., 1880; Петтич С.Л. Русская историография XVIII в. Ч. 1. — Л., 1961; Просина А.Б. Теоретическое обоснование Ф. Прокоповичем реформ Петра I // Вестник МГУ. Серия право. 1969. № 6; Смирнов В.Г. Феофан Прокопович. — М., 1994; Чистович И.А. Феофан Прокопович и его время. — СПб., 1868.
Образовательный уровень основная школа, углубленное изучение
Источники Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей: Кн. III: Вып. 6—7. — М., 1992; Изобр. — www.gpu-ua.info/index.php?&id=118281&rid=51


Феофан Прокопович. Парсуна. Середина XVIII в.


В XVIII веке из лиц духовного звания не было никого, кто бы имел такое важное значение не только в сфере церкви, но и во всем политическом строе государства, как Феофан Прокопович. С его именем тесно соединяются важнейшее дело — основание святейшего синода — и первая история этого учреждения. Феофан Прокопович родился в Киеве в 1681 году от бедного местного купца, который умер, оставив жену и малолетнего сына Елеазара в крайней нищете. Вдова его скоро последовала за ним в могилу. Елеазар, оставшись круглым сиротою, был принят на попечение дяди, ректора киевской коллегии, Феофана Прокоповича, а после кончины дяди его приютил у себя какой-то киевский мещанин. Елеазар учился в киевской коллегии и, отличаясь счастливою памятью и живою понятливостью, стал лучшим учеником. Когда ему исполнилось семнадцать лет, он отправился для окончания своего учения в польское училище, там он скоро был совращен с православия, принял унию и постригся в монахи под именем Елисея. Униатский владимирский епископ Заленский увидел в нем необыкновенные способности, и при его покровительстве молодой монах Елисей Прокопович был отправлен в Рим, в коллегию Св. Афанасия, учрежденную со специальною целью распространять католичество между последователями восточного православия в Греции и в славянских землях. В Риме Елисей, находясь под влиянием наставника-иезуита, познакомился со всею мудростью схоластического богословия, но изучал с большим прилежанием и древних классиков, как греческих, так и латинских. Здесь он присмотрелся к строю римской церкви, однако не усвоил папистической нетерпимости и, как после сам сознавался, уже тогда внутренне насмехался над проклятиями, которые папа Инокентий XII публично сыпал на всех, не принадлежащих к западной церкви и не признающих верховной папской власти. В 1702 году Елисей уже возвращался в отечество через Швейцарию.

Прибыв в Почаевский монастырь, а по другим известиям — в Киев, он постригся в православное монашество, отрекся от папизма и переменил имя, назвавшись из Елисея Феофаном в память покойного дяди. Сделавшись православным, Феофан как будто хотел загладить свое прежнее отступничество неприязненным отношением к католичеству, в особенности меткими обличениями лукавства и фальшивости иезуитов. В 1705 году он получил место преподавателя пиитики в киевской академии, а в следующем году перешел на кафедру риторики. Преподавая то и другое, Феофан составил курсы пиитики и риторики и написал трагикомедию «Владимир», которая, несмотря на тяжелый стих и нечистый польско-русский язык, не лишена положительных поэтических достоинств и в особенности замечательна по свободомыслию и присутствию таких идей, которые были выше своего века. Феофан писал и говорил проповеди, отличающиеся тем, что в них не было ни тогдашней школьной рутины, ни утомительных длиннот. Одну из таких проповедей сказал он 5 июня 1706 года в Печерском монастыре в присутствии приехавшего в Киев Петра Великого. Государь тогда заметил проповедника, но так как был сильно занят военными и политическими делами, то и не сделал никакого распоряжения об изменении скромной судьбы киевского профессора. Феофан оставался еще три года в академии, преподавая философию, физику и математику и сделался известным киевскому губернатору князю Дмитрию Голицыну. После полтавской победы Петр прибыл в Киев, и Феофан опять произносил в присутствии царя проповедь в Софийском соборе, рассыпая в этой проповеди восхваления Петру по поводу одержанной победы, однако и на этот раз Петр не показал к нему особой милости.

Более выиграл Феофан перед царским любимцем Меньшиковым, когда в декабре 1709 года произнес при нем в церкви Братского монастыря речь, в которой просил светлейшего князя не отказать в покровительстве академии. Меньшиков вспомнил Феофана; вероятно, по его настоянию вспомнил о нем Петр и во время турецкого похода потребовал к себе в Молдавию, когда Петр находился в Яссах и праздновал там воспоминание полтавской победы. Феофан говорил проповедь, которая понравилась государю. По окончании несчастной прусской войны Феофан был отпущен в Киев, назначен, по желанию государя, ректором академии и профессором богословия. В этом звании пробыл он до 1715 года и оставил по себе память полезными преобразованиями, а в преподавание богословия ввел более живой метод. В это время сблизился он с богатою малорусскою фамилией Марковичей и подружился с одним из них, Яковом Андреевичем, бывшим своим воспитанником в академии, вскоре женившимся на дочери черниговского полковника Павла Полуботка. Феофан много лет поддерживал с этим человеком дружбу и вел с ним постоянную переписку, сообщая ему о своих ученых работах.

В 1715 году Петр вызвал Феофана в Петербург, но болезнь задержала его до осени 1716 года. Призыв государя заранее сочтен был знаком скорого посвящения Феофана в епископы. Собираясь в Петербург, Феофан писал своему другу Марковичу: «Говорят, что меня вызывают для епископства, эта почесть привлекает меня так, как бы меня приговорили бросить на съедение зверям. Завидую митрам, саккосам, посохам, свечам и другим украшениям! Прибавьте к этому больших и вкусных рыб! Если я интересуюсь этим, если ищу этого, то пусть Бог покарает меня чем-нибудь еще худшим... Употребляю все усилия, чтоб отклонить от себя эту честь и поскорее возвратиться к вам!» Приехав в Петербург в конце 1716 года, Феофан не застал там государя, бывшего за границею, но был ласково принят Меньшиковым, оставлен в Петербурге и занимался произнесением проповедей, которые печатались и отсылались к государю. В этих проповедях Феофан разъяснял современные политические дела, стараясь угождать точке зрения Петра, и составил родословную таблицу русских государей, которая была послана царю, а потом напечатана на отдельном листе с изображениями царствовавших в России лиц.

По возвращении государя из-за границы 10 октября 1717 года Феофан составил от лица маленьких царских детей поздравительную речь на день именин Екатерины, сказал в честь ее похвальное слово, и это очень понравилось государю. В начале 1718 года Петр назначил Феофана псковским архиереем. Уже в это время Петр отметил этого человека как незаменимого в деле церковных преобразований и народного просвещения. Петр нашел в нем давно желанного работника для исполнения своих планов: поставить государственную власть выше церковной и совершенно подчинить себе церковь наравне с другими ветвями государственного строя. Петр знал, что духовенство не расположено к нему, что центр церковного противодействия находился главным образом в Москве, притом Петр знал, что не только в ряду приверженцев старины, но и между более образованными духовными царь мог встретить недоброжелателей своим планам. Стефан Яворский, блюститель патриаршего престола, главный духовный сановник в государстве, при всей кротости и покорности, при всем уважении, которое к нему оказывал государь, не вполне расположен был слепо идти за Петром и не раз заявлял, где только можно было, такое нерасположение. Между прочим Яворский еще в 1712 году в своих проповедях осмелился критиковать учреждение фискалов. При своем несомненном православии Стефан был несколько склонен к духу римского католичества, по крайней мере по отношению к идее самостоятельности церкви и независимости ее от светского произвола; то же направление видно было и в других сановниках церкви, воспитанниках Киевской академии, перешедших в Москву, таковы были, между прочим, Феофилакт Лопатинский, Стефан Прибыдович, Гедеон Вишневский. Все они, наравне со Стефаном Яворским, были противники протестантских идей, которые вторгались тогда понемногу в Россию.

В 1713 году возникло знаменитое дело об Иване Максимове и Дмитрии Тверитинове; первый был ученик Славяно-латинской школы в Москве и распространил между своими товарищами протестантское учение о непочитании святых мощей и икон, не признавал пресуществления в таинстве евхаристии и прочее. Преданный пытке в московском патриаршем приказе, он оговорил лекаря Дмитрия Тверитинова, его двоюродного брата, цирюльника Фому Иванова, фискала Михаила Андреева и двух торговых людей, Никиту Мартынова и Михаила Минина. Всех взяли в Петербург; допрошенные в сенате, эти люди не были признаны еретиками и в июне 1714 года отправлены в Москву, к Стефану, чтобы освидетельствовать их духовно и принудить принести публичное исповедание веры. Но Стефан, пользуясь тем, что ему дали право духовно освидетельствовать присланных, старался при помощи разных доносителей обвинять их, а главным образом Тверитинова, у которого были найдены составленные им сочинения в духе, противном православию. В одно из таких посещений церкви 5 октября 1714 года Фома Иванов перерубил ножом по лицу образ святого митрополита Алексея, чтобы всенародно показать свой еретический дух. Дело кончилось не ранее февраля 1716 года. Фанатик Фома Иванов был казнен, а прочие, принесшие покаяние, были разосланы под надзором архиереев.

Вслед за ересью Тверитинова в 1717 году судим был в Преображенском приказе другой кружок вольнодумцев мужского и женского пола, обвиненных в проповедовании противных православию толков о непоклонении иконам и всяким священным вещам и об отрицании церковных преданий. Главными лицами в этом кружке был Иван Зима с женою своею Настасьею. Всех причастных к этому делу подвергали пытке кнутом, заставили повиниться и покаяться. Царь признавал единство официальной религии, но лично питал склонность к протестантству и много раз выражал ее непочтением к старорусским суевериям и предрассудкам, глубоко вошедшим во внутренность русской церкви; более всего, что нравилось государю в протестантстве, было учение о верховности государственной власти над церковью. Московским духовным, получившим киевское образование, не по душе было расположение государя к протестантству, и тем сильнее примыкали они к началам римского католичества; их, кроме того, возмущали разгульные выходки Петра и его кощунские насмешки над духовенством, выражаемые в вакхических празднествах всепьянейшего собора.

Феофан с первого же раза поставил себя иначе и, готовясь к посвящению в епископы, сумел подделаться к Петру, произнося проповедь о власти и чести царской. В этой проповеди он делал явные намеки на московских духовных, укорявших Петра за разгульную жизнь и проповедовавших самостоятельность духовного класса. «Есть люди, — говорил Феофан, — которым кажется все грешным и скверным, что только чудно, весело, велико и славно, они самого счастья не любят, кого увидят здорового и хорошо живущего, тот у них несвят, хотели бы они, чтобы все люди были злообразны, горбаты, темны, неблагополучны... Многие думают, что не все люди обязаны одинаким долгом, что священники и монахи от этого исключаются, — вот поистине змеиное жало, папежский дух, не знаю каким путем достигший и коснувшийся нас!» Петру пришлось очень по душе такое направление, но духовные не простили его Феофану и подняли против него целую бурю; они старались обвинить Феофана в неправославии и не допустить до епископства, к ним пристали и знаменитые своей ученостью братья-греки Лихуды. Стефан Яворский вместе с Лопатинским и Вишневским подбивали других епископов протестовать против посвящения Феофана и просить государя отложить его рукоположение, пока Феофан не отречется от своих неправославных мнений. Но они ничего не могли сделать против воли Петра: царь удовольствовался письменным ответом Феофана, в котором последний опровергал воздвигнутые против него толкования; в доказательство своего расположения Петр обедал у Феофана со своим любимцем Меньшиковым, а потом вызванный в Петербург Стефан Яворский принужден был отказаться от обвинения и просить у Феофана прощения. Оба соперника облобызались, и дело сложилось так, как будто между ними наступило братское примирение, но на самом деле осталось у них друг к другу взаимное нерасположение.

Феофан сделался епископом и с тех пор при всяком удобном случае старался нравиться Петру. Так, говоря проповедь в день Александра Невского, он очень ловко восхвалил царя: «Ты един показал еси дело превысокого сана царского быти собрание всех трудов и попечении... ты являешься нам в царе и простого воина, и многодельного мастера, и многоименитого делателя, и где бы довлело повелевати подданными должное, ты повеление твое собственными трудами твоими предваряешь и утверждаешь... А еще бы всех князей наших и царей целая к нам пришла история, была бы то малая книжица противо повести о тебе едином».

Благодаря своей большой начитанности и учености Феофан по воле государя написал «Апостольскую географию», «Краткую книгу для учения отрокам» и знаменитый «Духовный регламент». Его книга для учения отроков вооружила против себя молдавского господаря Дмитрия Кантемира, написавшего без своего имени возражения, в которых указывалась неправославность некоторых выражений Феофана. Таким образом, Кантемир нашел, что Феофан, изъясняя вторую заповедь, причисляет почитание икон к идолослужению, выразившись, что тот есть идолослужитель, кто поклоняется какому-нибудь изображению, боится его и надеется на него как на имеющее некоторую удивительную силу. Не понравился возражателю намек Феофана и на то, что нередко под покровом святости обманщики ради прибытка утверждают простых людей в почитании ложных мощей, млека пресвятыя Богородицы, крови Иисуса Христа и волос бороды Его. Но никакие возражения подобного рода не могли иметь силы, когда все, что ставили в вину Феофану, до чрезвычайности было согласно со взглядами и намерениями государя. Не менее в духе Петра было тогда же написано сочинение Феофана «О мученичестве», где автор обличал тех фанатиков, которые, будучи недовольны государем за введение иностранной одежды и за бритье бород, сами добровольно отваживались на поступки, которые влекли за собою царский гнев, а нередко и казнь.

Из всех русских архиереев Феофану мог быть один только соперник — Феодосий Яновский, архимандрит Невского монастыря, потом возведенный Петром в сан новгородского епископа. Он был близок к государю, совершал с ним и с Екатериною путешествия за границу почти в продолжение трех лет и не менее Феофана усвоил искусство подделываться к Петру; он при всяком удобном случае служил планам царя, и за это его недолюбливали духовные. Феофан, впоследствии погубивший этого человека, при Петре старался оказывать ему уважение как старшему и во всем отдавал ему внешнее преимущество.

В январе 1721 года учреждена была духовная коллегия, вскоре в том же году переименованная в Святейший правительствующий синод. Это учреждение руководилось регламентом, сочиненным Феофаном. Председателем синода по старшинству, с титулом президента назначен был Стефан Яворский, но на деле более влиятельными были два вице-президента: первым был Феодосий, вторым — Феофан, последний был всех ученее и искуснее в умении угадывать волю государя, а потому он собственно и заправлял всеми важными делами. На первых же порах своего существования Синод посылал распоряжения за распоряжениями, они склонились к уничтожению всех тех обычаев, какие только можно было отменять без нарушения сущности православной веры. Стефан внутренне на многое смотрел иначе, но должен был соглашаться, не отваживаясь идти против воли государя. Только по поводу вопроса о возношении имени восточных патриархов в церковном богослужении Стефан заявил было протест.

По проекту, написанному Феофаном, Синод определил не упоминать в богослужении имен восточных патриархов, так как после учреждения святейшего синода русская церковь в иерархическом отношении обособилась от греческой. Стефан, желая сохранить единство вселенской церкви и независимость ее от всяких национальных видов, сочинил против этого распоряжения вопросо-ответы; но государь не терпел нигде и никогда противоречий своим воззрениям; он приказал Синоду отвергнуть эти вопросо-ответы, «яко зело вредные и возмутительные», и послал к Стефану указ, чтоб он никому их не сообщал и не объявлял, «опасаясь небезтрудного перед его царского величества ответа». Стефан проглотил эту неприятную пилюлю и, зная, что всему виною Феофан, хотел во что бы то ни стало удалить его из синода.

Упразднилось место киевского митрополита; Стефан предлагал святейшему синоду назначить на это место Феофана, но Петр не поддался на эту уловку. Стефан видел, что ему ничто не удается: еще со времени смелой проповеди против фискальства Петр невзлюбил его и, хотя не делал ему решительного зла, но всегда почти обращался с ним холодно, отвергал всякие его заявления и делал все наперекор ему. В июле 1722 года Стефан письмом к царю просил прощения за все, в чем царь считал его виновным, и по-прежнему желал, чтоб его уволили на покой. Ему не отвечали. Осенью в том же году Стефан скончался.

Синод остался без президента с двумя вице-президентами. Значение Феофана все более и более усиливалось, ловкий архиерей всегда умел кстати представлять перо свое к услугам государя сообразно текущим обстоятельствам. Когда Петр издал знаменитый указ 5 февраля 1722 года о престолонаследии, Феофан взялся по царской воле защищать всею силою научных доводов справедливость и полезность такого закона и напечатал книгу «Правда воли монаршей». Потакая давнему и постоянному стремлению Петра быть фактическим господином и правителем русской церкви, Феофан написал и напечатал «Розыск исторический», в котором доказывал, что христианский государь имеет право управлять делами церкви, хотя ему неприлично отправлять богослужение.

Петра, по соответствию с событиями его собственной жизни, занимал вопрос о браках; Феофан написал два рассуждения: одно — «О браках правоверных с иноверными», другое — «О правильном разводе мужа с женою». В последнем Феофан полагает, что в случае развода, совершившегося по вине одного из супругов, можно дозволить вступать в новый брак не только невинному лицу, но и виновному, потому что супруг, прелюбодейный в первом супружестве, может быть верным во втором. Феофан по воле государя составлял небольшие увещания к раскольникам, которые публиковались в виде указов от святейшего синода; между прочим, им были написаны увещание о том, чтоб раскольники безбоязненно являлись в Синод для рассуждений о своих сомнениях, сочинение «О продерзателях, нерассудно на мучение держающих», которое Святейший синод предписал читать два раза в месяц, и сочинение «О поливательном крещении», где доказывалось, что поливательное крещение имеет такую же силу, как и крещение с погружением. Последнее сочинение навлекло на Феофана укоры не только от раскольников, но и от православного духовенства.

В своих проповедях Феофан постоянно касался современных событий и при всяком случае восхвалял деяния Петра, так что его «Слова и речи», изданные при Екатерине II, могут считаться скорее не церковными проповедями, а политическими руководящими статьями. В своих восхвалениях Петру Феофан мало пускался в праздную риторику, но всегда касался практической стороны и полезности для государства мероприятий государя.

Все тогдашние уставы, касавшиеся церковного управления, писаны были Феофаном. Он составил устав семинарии или духовной академии, которую Петр предположил завести для приготовления пастырей церкви. Феофан составил духовный штат, не приведенный в исполнение при жизни Петра. Наконец, в январе 1724 года Феофан, соотносясь с планами государя, по его приказанию написал указ об устроении монашества, указ, которым предполагалось поставить монастыри по древнейшему образцу на такую степень, чтобы иноческое жилье отнюдь не было бесполезным и монастыри не делались притоном ленивцев, но приносили бы свою пользу обществу, как и все другие общественные учреждения.

Труды Феофана не ограничивались сферою церкви. Как человек, хорошо владевший пером, он по поручению Петра писал уставы и законоположения, относившиеся к другим сферам государственного порядка; так, им написано было предисловие к Морскому регламенту. Вероятно, и в других случаях употреблял его Петр; между прочим известно, что в 1722 году Феофан получил поручение от государя пополнить историю Петра, написанную неизвестно кем, быть может, самим Петром; она в значительной степени была исправлена и выглажена Феофаном, а напечатана была уже при Екатерине II. Эта история охватывает первую половину царствования Петра до Полтавской битвы.

Несмотря на близость Феофана к государю, любимец Петра не получил материальных богатств, как бы следовало ожидать, и постоянно жаловался на скудность. Государь пожаловал ему два подмосковных села, но, по свидетельству Феофана, по причине хлебных недородов они приносили ему на первых порах убыток вместо пользы. Его псковская епархия была бедна и не доставляла ему надлежащих средств для прожития в Петербурге, царь поддерживал его своими частными подачками.

Петр великий скончался, псковской архиерей вместе с тверским присутствовали при его смертном одре. Возник важный вопрос о наследстве. Феофан много способствовал возведению на престол Екатерины и со свойственной ему убедительностью доказывал, что хотя покойный государь не оставил завещания, но достаточно указал на свою волю, короновав императрицу Екатерину. Он припомнил, как Петр накануне ее коронования говорил своим верным слугам, что коронует ее с тою целью, дабы она по смерти его стала во главе государства. По предложению Феофана акт провозглашения Екатерины императрицею положили назвать не избранием, а только объявлением в том смысле, что еще при жизни своего супруга она была избрана править по его кончине государством, а теперь только объявляется об этом во всенародное сведение. Екатерина была признана и в значительной степени была обязана своим воцарением ловкости Феофана. При погребении Петра Феофан произнес речь, считающуюся лучшею из говоренных им в своей жизни речей.

При Петре Феофан действовал как один из вернейших исполнителей, пособников и, так сказать, угадывателей воли Петра; он действовал преимущественно в литературной сфере и старался всегда подстраиваться к текущим событиям своего времени. После Петра Феофан вращается в государственной сфере, он один из могучих людей своей страны и своего века, но его деятельность выразилась, главным образом, в постоянной борьбе с тайными и явными врагами и соперниками. Феофан всегда выходил победителем и безжалостно уничтожал все, что было против него враждебного.

Первою жертвою его был человек, которому некогда он старался угождать, — новгородский архиепископ Феодосий. Этот сановник, зазнавшись своим значением, позволил себе неосторожные выходки, которыми тотчас воспользовались те, которые могли на его погибели устроить свое собственное возвышение. Не пропущенный во дворец через мост караульным солдатом, Феодосии, махая палкой, сказал: «Я лучше светлейшего князя!» Этим он разозлил Меньшикова, которому не преминули донести о выходке архиерея. Через несколько дней после того, находясь в синодальной палате в кругу духовных, Феодосий в разговоре с ними жаловался, что в его время нет доброжелательства к духовному сословию, и по этому поводу угрожал гневом Божиим и междоусобною бранью. Многие духовные уже прежде не любили Феодосия за его высокомерие и заносчивость. Феофан и с ним трое архимандритов, заседавших в Синоде, подали императрице донос о том, что Феодосии произнес «слова противные и молчания не терпящие». Государыня 24 апреля дала повеление арестовать Феодосия и допросить. На другой день после этого ареста опрошены были другие синодальные члены. Тверской епископ Феофилакт Лопатинский показал, что преосвященный Феодосий бранил весь российский народ «безумными, нехристианами, горшими турков и всяких варваров, атеистами и идолопоклонниками; говорил, что над церковью совершаются тиранства, толковал, что болезнь государю Петру пришла смертельная от безмерного женонеистовства и от Божия отмщения за его посяжку на духовный и монашеский чин», что «излишняя его охота к следованию тайных дел показывает мучительское его сердце, жаждующее крови человеческой». Другие члены также не добром помянули Феодосия в своих ответах, когда им задавали вопросы. Новгородский архиепископ просил письменно милости и прощения у государыни, винился в том, что на мосту назвал часового, не пропустившего его во дворец, дураком, но отрицал приписываемые ему речи, будто бы произнесенные в синодальной палате, и уверял государыню, что он по верности своей к ней прежде других учинил и подписал ей присягу. Но потом при вторичных допросах Феодосий сознавался в некоторых неблаговидных замечаниях, произнесенных перед тверским архиереем о том, что сенаторов пригласили ко столу во дворец, а синодальных членов не пригласили и что теперь ухаживают за сенаторами, а когда окажется несогласие в народе, тогда начнут ухаживать и за духовенством. Феофан не остановился на первом ударе, нанесенном своему сопернику, но, пользуясь тем, что последний начинает сам виниться, настоял, чтобы у Феодосия забрали всю его переписку и арестовали нескольких монахов из Невского монастыря. 11 мая Феофаном был составлен указ, подписанный государынею, о ссылке Феодосия в дальний карельский монастырь на устье Двины. 13 мая этот приговор был публично прочитан, вслед за тем Феодосия отвезли в место заточения и поместили в келье, устроенной под церковью. Вместе с Феодосием был осужден и сослан в Соловецкий монастырь за разные неисправности синодальный обер-секретарь Варлаам Овсянников. Потом был сделан допрос другим лицам, арестованным по делу Феодосия, из них один, Григорий Семенов, думал очернить и самого Феофана, но ему не удалось и, запутавшись в собственном доносе, доносчик был осужден на смерть за то, что, слышав по собственному сознанию от Феодосия и Варлаама Овсянникова «злохулительные слова на царскую особу», вовремя не донес.

Монахи Невского монастыря, арестованные по делу Феодосия, наговорили на своего опального владыку, что он принуждал их, как своих подчиненных, присягать на верность себе, словно царствующей особе. Тогда составлено было «объявление о Феодосии», в котором изложены были вины новгородского архиепископа. Оно было отдано на просмотр Феофану. Феофан, воспользовавшись этим, двинул дело до того, что синод по высочайшему повелению приказал снять с Феодосия архиерейский и священнический сан и посадить его в тюрьму с малым оконцем, не допускать к нему близко людей и не давать ему для пропитания ничего, кроме хлеба и воды. Граф Платон Мусин-Пушкин по царскому повелению приехал в карельский Никольский монастырь и пригласил туда холмогорского архиерея. Последний в церкви снял с Феодосия сан, а потом Феодосий был посажен в ту же келью, где сидел прежде, но уже не в архиерейском сане, а в звании простого монаха под именем чернеца Федоса. В его келье заложили большое окно и оставили для света маленькое отверстие в четверть аршина, его тюрьма была с тройною дверью за замками и печатями, у двери поставлены были двое солдат. Как и чем существовал чернец Федос в своей тюрьме от половины октября до конца января 1726 года, неизвестно, но в конце января архангельский губернатор Измайлов приехал в карельский монастырь и приказал перевести узника в другую тюрьму, Феодосии был так слаб, что не мог ходить, и его перенесли на руках, а 5 февраля караульный фендрих[*] Григорьев рапортовал губернатору, что чернец Федос умер. Тело Федоса по указу Тайной канцелярии вынули из земли, отвезли в Кирилловский монастырь и там похоронили 12 марта.

25 июня того же года императрица сообщила святейшему синоду, что она соизволила Феофана, псковского архиепископа, перевести на новгородскую архиепископию. Тогда началось у Феофана небезопасное для него дело с бывшим архимандритом Маркеллом Родышевским, до того времени находившимся прежде в приближении у Феофана. Этот Маркелл сообщил Феофану, что какой-то солдат на улице сделал ему намек о колокольном набатном звоне, за которым должен последовать народный мятеж с целью погубить духовных, подозреваемых в неправославии и поругании святых икон. Феофан донес об этом правительству, и так как донесенное ему Маркеллом касалось народного возмущения, то Феофан сдал Маркелла в страшный Преображенский приказ. Там Маркелл начал наговаривать на Феофана, показывая, между прочим, что он дурно отзывался об императрице. Немного спустя Маркелл начал сыпать на Феофана в 47 пунктах обвинения в неправославии, которые, по его объяснению, высказались во многих сочинениях Феофана. Маркелл указывал, будто из этих сочинений видно, что автор их думает, что христианин может оправдаться перед Богом верою, а не делами с верою, что он не признает, как следует, творений святых отцов, не почитает икон, называет суеверием водоосвящение, смеется над акафистами, порочит минеи, прологи и кормчую книгу, держит у себя в доме музыку, говорит, что хорошо было бы ввести ее в церквах, и прочее. Тайная канцелярия взяла с Феофана подробное и письменное опровержение таких обвинений, но кто знает, как бы Феофан тогда отделался, если бы на его счастье не пал скоро Меньшиков, находившийся уже не в дружелюбном отношении к новгородскому архиепископу и потому мирволивший Родышевскому. С падением Меньшикова Феофан уже смелее и резче прежнего опровергал своего противника Родышевского, освобожденного из Преображенского приказа по распоряжению Верховного тайного совета и проживавшего в Невском монастыре. В январе 1728 года Маркелл бежал оттуда в Москву, был пойман по распоряжению Феофана и привезен в Синод, но тут объявил за собою «государево слово» и был снова взят в Преображенский приказ, где продолжал писать на Феофана доносы, потом его отпустили в Симонов монастырь и приказали содержать под караулом, но караул этот не был строг. К этому времени двор переехал в Москву, совершилась коронация Петра II, затем — его смерть, призвание на престол Анны Ивановны.

Потрясения, происходившие тогда одно за другим, многих погубили, но Феофан только пользовался ими, чтобы крепче утвердиться. Ловкий и проницательный, он смекнул, что затеи членов Верховного тайного совета ограничить самодержавие со вступлением Анны на престол не осуществятся, что самодержавие слишком приросло к общественной русской жизни и, несмотря на все свои подписки и обещания, Анна возвратит русскому престолу известную форму, от которой ее принуждали отречься. Феофан стал на сторону противников Верховного совета, не смея пока открыто действовать против него. Феофан молчал, когда нужно было еще молчать, втайне смеялся над верховниками и побудил прежде совершения присяги в смысле нового образа правительства прочитать публично форму этой присяги. Верховники, не смея со своей стороны резко выразить свои намерения, создали тогда такую форму присяги, которую присягавшие не вполне, так сказать, раскусили. Феофану этого и было нужно, чтобы потом была возможность толковать, что дело понималось совсем не так, как его хотели представить сторонники ограничения царской власти. Когда Анна была встречаема в Москве, Феофан не посмел высказать ей публично того, что было бы ей приятно, но в своей речи, которую произносил перед нею, вставил несколько двусмысленных выражений, на которые впоследствии можно было указать как на свидетельство его верности самодержавию. Есть известие (неизвестно, верное ли), что Феофан подарил Анне столовые часы, в которых под доскою государыня могла найти начертанное Феофаном наставление, как поступать ей. Недолго пришлось Феофану таиться и вилять. По просьбе, представленной разом несколькими стами человек из шляхетства, Анна отреклась от условий, на которых принуждена была принять престол от Верховного совета, разорвала их публично, и самодержавная власть государя была восстановлена в России на прежних, стародавних основах. Феофан спешил и в речах, и в стихах прославить это событие, подсмеиваясь над неудавшимися затеями и угрожая тем, которые бы когда-нибудь вздумали повторить подобные затеи: «Всяк, кто ни мыслит вводить строй отманный, бойся самодержавной, прелестниче, Анны: как оная бумажка вси твои подлоги, растерзанные, падут под царские ноги».

В наступившее царствование Феофану опять до самой своей смерти пришлось бороться с кознями своих врагов. Родышевский, проживая в Симоновом монастыре, сошелся с духовником государыни, троицким архимандритом Варлаамом, с бывшим директором типографии Аврамовым, занимавшимся при Петре писанием истории, и с другими лицами. Было намерение повредить Феофану через посредство духовника государыни. Но все козни не удались. Родышевский написал житие Феофана, стараясь выставить в самом дурном свете своего противника, а главное — обвинить его в неправославии. Тот же неугомонный Родышевский составил огромную критику на Духовный регламент и на объявление о монашестве; Родышевский силился разбить взгляд Петра на монашество, выраженный в указе, в котором излагался проект нового преобразования монастырей. Маркелл прямо называл эти документы сочинением Феофана. Феофан, со своей стороны, написал ответ, защищая новый взгляд на монашество; но Маркелл не предусмотрел того, что, поражая Феофана за такие сочинения, которые были изданы не от его имени, а как правительственные документы, он вызывал на борьбу с собою уже не Феофана, а правительство, и потому в январе 1732 года ему поставили это в вину и по высочайшему повелению сослали в заточение в Кирилло-Белозерский монастырь; разом с ним отправили в монастыри Аврамова и еще двоих лиц. Варлаам успел в пору увернуться. Зато в 1732 году Феофан низложил своего злейшего врага Дашкова, который, будучи членом Синода и энергетическим приверженцем старины, давно уже думал сделать вред Феофану, тем более, что у него были в душе честолюбивые мечты сделаться патриархом.

Случилось, что Синод должен был судить воронежского архиерея Льва Юрлова за то, что уже после вступления на престол Анны Ивановны этот архиерей вместо нее поминал при богослужении мать Петра II, Евдокию Федоровну, объясняя это впоследствии тем, что не получил указа от Синода о вступлении на престол новой государыни. Когда в Синоде собирались составить указ о том, чтобы воронежского архиерея арестовать и везти в Петербург, Георгий Дашков советовал помедлить, подождать новых известий от воронежского губернатора по этому делу, а когда привезли Льва в Петербург, то последний показал, что он просил заступничества у Георгия Дашкова. Льва лишили сана и предали гражданскому суду, но и Георгия, как уличенного заступника его, удалили из Синода в монастырь. Тогда Феофан поднял против Георгия дело о взятках в ростовской епархии, это дело решилось не в пользу Георгия, и Феофан попросил у государыни наказания виновному построже: его лишили сана и сослали в Каменный вологодский монастырь.

Пользуясь большим почетом у императрицы Анны, Феофан употреблял свое положение для того, чтобы вредить своим врагам и преследовать даже тогда, когда они находились в совершенном падении; Феофан был безжалостен не только к своим врагам, но не прощал и тем, которые оказывали сострадание к его бессильным врагам. Бывший некогда коломенским митрополитом Игнатий Смола, сторонник Дашкова и давний недоброжелатель Феофана, был сослан в Свияжский монастырь за нерешительность в деле осуждения Льва. Его радушно принял казанский митрополит Сильвестр Холмский. За это по настоянию Феофана Игнатия выслали подалее на берег Северного моря, в Никольский карельский монастырь для содержания под крепким караулом, а Сильвестра, у которого при обыске в бумагах нашли доказательства, что и он не менее Игнатия и Георгия питал злобу к Феофану, сослали в Крипецкий монастырь близ Пскова. Сильвестр объявил за собою «слово и дело» и привезен был в Москву; там он запутался в показаниях, тогда его лишили сана и сослали в заточение в Выборг.

Дашков, сосланный в вологодский Каменный монастырь, принял схиму под именем Гедеона, но Феофан узнал, что его держат в монастыре с послаблением, и отправил секретного синодского обер-секретаря Дудина узнать об этом подробно. Оказалось, что монастырское начальство действительно обращалось с заточенным ласково. По этому поводу взяли под арест каменского архимандрита и казначея, привезли обоих в Петербург к суду Синода. Архимандрит, страшась пытки, умер в тюрьме; по показанию казначея притянули к делу вологодского архиерея Афанасия Кондоиди за то, что он переменил у Георгия Дашкова караульных служителей. Афанасий как-то отделался от беды и, воротившись в свою епархию, начал содержать Дашкова уже с такою строгостью, что даже сам Синод приказал сделать послабление осужденному. Дашков от тоски заявил, что у него есть «государево слово и дело», но Синод, руководимый Феофаном, не обратил внимания на это заявление низложенного архиерея и приказал сослать его в Нерчинский монастырь в той надежде, что, находясь в такой дали, он уже не будет беспокоить правительство.

Еще Стефан Яворский написал книгу «Камень веры», направленную главным образом против лютеранства; она была издана уже после смерти автора в 1728 году под наблюдением тверского архиепископа Феофилакта Лопатинского. Вслед за тем в Лейпциге явилось на латинском языке опровержение этой книги, сочиненное Буддеем, человеком в свое время знаменитым по учености. Рецензент обвинял Яворского в угодничестве католичеству и предостерегал русских от его книги. Тогда в России появилось сочинение в защиту Яворского, составленное доминиканцем Рибейра, находившимся при испанском посланнике герцоге Делирия, а потом сам Феофилакт написал «Возражение на письмо Буддея», но не добился у правительства дозволения издать свое сочинение. Тогда как Феофилакту не дозволили писать сочинение в защиту Яворского, книга Рибейры была переведена на русский язык двумя духовными лицами, архимандритами и членами синода Евфимием Коллеги и Платоном Малиновским. Против «Камня веры» написан был «Молоток на Камень веры» — сочинение в протестантском духе. Феофан, и прежде расположенный к протестантству, увидел, что открыто стать на протестантскую сторону теперь будет выгодно, потому что с могуществом любимца императрицы Анны Бирона немцы-лютеране подняли голову и получили первенствующее значение в России. Феофан притянул в тайную канцелярию переводчиков книги Рибейры и написал кабинетным министрам записку, в которой старался льстить протестантам, наводнившим тогда служебные сферы в России. «Иностранных в России мужей, — выражался Феофан о Рибейре, — ругательно нарицает человечками или людишками и предает, что русское государство их питает, а церковный закон оным гнушается... презуса петербургской академии, злодейством опорочив, предает сию речь: и то не дивно понеже вси лютеране суть, что таковая их правда и вера в делах гражданских. Всех сплошь протестантов, из которых многое число честные особы и при дворе, и в воинском, и в гражданском чинах рангами высокими почтены служат, неправдою и неверностью помарал, из чего великопочтенным особам не малое учинил огорчение».

Противники Феофана не дозволяли ему торжествовать и, при невозможности ратовать против него открыто, стали писать подметные письма. В одном из таких писем обвиняли Феофана даже в наклонности к папизму. Автор укрылся, но Феофану хотелось во что бы ни стало сыскать его, и подозрение упало прежде всего на одного из давних его врагов, Аврамова, содержавшегося в Иверском монастыре. По настоянию Феофана произведено было над Аврамовым следствие, но оно ничего не открыло. Тогда Феофан принялся за Евфимия Коллеги и Платона Малиновского, принимавших участие в переводе книги Рибейры на русский язык; с ними были арестованы еще несколько лиц духовного звания. Феофан старался представлять императрице, что в этой полемике, поднятой против него в защиту Стефанова сочинения, видны иностранные, враждебные России, происки. И Евфимий, и Платон в 1734 году были исключены из числа членов Синода и у них отняты были монастыри, которыми они управляли, а в июне 1735 года Евфимий Коллеги был лишен священства и монашества и переименован в прежнее мирское имя Елевеерия. После расстрижения его подвергли допросам и пыткам. К делу привлекли директора московской синодальной типографии Барсова и с ним типографских рабочих; было подозрение, что самая книга Рибейры в подлиннике печаталась тайно не за границей, а где-нибудь в России. Но розыск по этому вопросу не привел ни к чему, кроме догадок.

Отыскивая составителя подметного письма, Феофан ухватился, между прочим, за секретаря придворной конторы Яковлева, сосланного по делу Алексея Петровича в Сибирь и возвращенного Екатериною I. Яковлев под страшною пыткою наговорил на другого Яковлева, учителя греческого языка; у последнего нашли проповеди с приписками в виде примечаний давнего феофанова врага Маркелла Родышевского, жившего в заточении в Кирилловском монастыре. Феофан приказал привезти Маркелла в Петербург, но на след сочинителя подметного письма не напали. Феофан возбудил подозрение на Иосифа Решилова, который, бывши прежде в расколе, по принятии православия употреблялся Синодом в разных поручениях по раскольничьим делам и находился в связи с Феофилактом Лопатинским. Взятый в тайную канцелярию, Решилов в своих показаниях притянул к делу калязинского архимандрита Иосифа Маевского. За ним начали таскать в тайную канцелярию других духовных и, наконец, тверского архиерея Феофилакта Лопатинского. Допрашивая Феофилакта, старались запутать его в дело о произнесении разных сомнительных слов о престолонаследии и держали под стражею. Участь его была решена уже по смерти Феофана. Но в то время, когда Феофан беспощадно старался отыскать автора подметного письма, сильно раздразнившего его, появился другой пасквиль на Феофана и вместе на государыню, пасквиль, присланный вместо доношения из новгородской губернской канцелярии. Подьячие этой канцелярии были наказаны кнутом, виновника же не нашли.

Много лиц притянуто было к делу о подметных письмах, много людей сидело в тюрьмах и подвергалось страшным пыткам. Шли месяцы за месяцами, пошел новый 1736 год, наконец, 8 сентября этого года в половине пятого часа пополудни Феофан скончался. О смерти его сохранилось известие, что, чувствуя приближение кончины, он приставил ко лбу указательный палец и сказал: «О главо, главо, разуму упившись, куда ся приклонишь». Тело его было отправлено водным путем в Новгород и погребено в Софийском соборе. Из завещания его видно, что, кроме деревень, приписанных к его сану, которые после его смерти были взяты в казну государыни, у него было несколько деревянных и каменных домов в Петербурге и Москве, библиотека, стоившая 4500 рублей, и много ценных вещей, между прочим, 149 картин, писанных масляными красками. Феофан был одним из самых ученых и развитых людей своего времени, но вместе с тем носил на себе все пороки своего века. Пока жив был Петр, Феофан был деятельным, энергичным и полезным его сотрудником; где только нужна была умственная жизнь, ученый труд и свежая мысль, обращенная к практическим потребностям времени, там Феофан являлся понятливым и трудолюбивым исполнителем предложений и планов Петра, преимущественно в сфере церкви и народного воспитания. Умев приобрести доверие и расположение государя, он в то же время умел соблюдать со всеми окружающими доброе согласие и отличался характером благодушия, украшающего ученого человека. Но после кончины своего покровителя Феофан неожиданно очутился в страшном омуте интриг, козней и лукавства. Ему приходилось или подвергнуться опасности быть выкинутым из общества, в котором жил, сохранив за собою память честного человека, или, предупреждая угрожавшие ему события, начать без зазрения совести выкидывать всех тех, которые становились ему на дороге, и даже, по его соображению, [намеревались] сделать ему какое-нибудь зло. Феофан сообразно своей природе выбрал последний путь и из мирного ученого времен Петра стал после его кончины ужасным тираном, не разбиравшим никаких средств, когда приходилось толкать других, мешавших ему на пути, стал бессердечным эгоистом, безжалостным мучителем, который тешился страданиями своих жертв даже и тогда, когда они переставали быть для него опасными.





[*] Военный чин 14 класса, в 1730 г. был заменен на чин прапорщика — прим. ред.

документы

Мировая художественная культура XVII в. (четвертая четверть) XVIII в. (первая четверть) XVIII в. (вторая четверть)
Литература XVII в. (четвертая четверть) XVIII в. (первая четверть) XVIII в. (вторая четверть)
Музыка XVII в. (четвертая четверть) XVIII в. (первая четверть) XVIII в. (вторая четверть)
История XVII в. (четвертая четверть) XVIII в. (первая четверть) XVIII в. (вторая четверть)

« вернуться

версия для печати  

Rambler's Top100 Союз образовательных сайтов

Российский общеобразовательный портал - Лауреат Премии Правительства РФ в области образования за 2008 год
Обратная связь
© INTmedia.ru


Разработка сайта: Metric
Хостинг на Parking.ru
CMS: Optimizer