Ленин В.И. и Сталин И.В. Снимок сделан во время VIII съезда РКП (б) в марте 1919 года

Из воспоминаний М.И. Ульяновой 

В своем заявлении на пленуме ЦК я написала, что В.И. ценил Сталина. Это, конечно, верно. Сталин - крупный работник, хороший организатор.

Но несомненно и то, что в этом заявлении я не сказала всей правды о том, как В.И. относился к Сталину. Цель заявления, которое было написано по просьбе Бухарина и Сталина, было, ссылкой на отношения к нему Ильича, выгородить его несколько от нападок оппозиции. Последняя спекулировала на последнем письме В.И. к Сталину, где ставился вопрос о разрыве отношений с ним. Непосредственной причиной этого был личный момент - возмущение В.И. тем, что Сталин позволил себе грубо обойтись с Н.К.

Этот личный только и преимущественно, как мне казалось тогда, мотив Зиновьев, Каменев и др. использовали в политических целях, в целях фракционных. Но в дальнейшем, взвешивая этот факт с рядом высказываний В.И., его политическим завещанием, а также всем поведением Сталина со времени, истекшего после смерти Ленина, его "политической" линией, я все больше стала выяснять себе действительное отношение Ильича к Сталину в последнее время его жизни. Об этом я считаю своим долгом рассказать хотя бы кратко...

Отношения В.И. к его ближайшим товарищам по работе, к членам Полит. Б[юро], мне приходилось ближе наблюдать летом 1922 г. во время первой болезни В.И., когда я жила с ним вместе, почти не отлучаясь.

Еще до этого я слышала о некотором недовольстве В.И. Сталиным. Мне рассказывали, что, узнав о болезни Мартова, В.И. просил Сталина послать ему денег. "Чтобы я стал тратить деньги на врага рабочего дела! Ищите себе для этого другого секретаря", - сказал ему Ст[алин].

В.И. был очень расстроен этим, очень рассержен на Ст[алина]. Были ли другие поводы для недовольства им со стороны В.И.? Очевидно, были. Шкловский рассказывал о письме к нему В.И. в Берлин, где в то время был Шкловский. По этому письму было видно, что под В.И., так сказать, подкапываются. Как и кто - это остается тайной.

Зимой 20-21, 21-22 [гг.] В.И. чувствовал себя плохо. Головные боли, потеря работоспособности сильно беспокоили его. Не знаю точно когда, но как-то в этот период В.И. сказал Сталину, что он, вероятно, кончит параличом, и взял со Сталина слово, что в этом случае тот поможет ему достать и даст ему цианистого калия. Ст[алин] обещал. Почему В.И. обратился с этой просьбой к Ст[алину]? Потому что он знал его за человека твердого, стального, чуждого всякой сентиментальности. Больше ему не к кому было обратиться с такого рода просьбой.

С той же просьбой обратился В.И. к Сталину в мае 1922 г. после первого удара. В.И. решил тогда, что все кончено для него, и потребовал, чтобы к нему вызвали на самый короткий срок Ст[алина]. Эта просьба была настольно настойчива, что ему не решились отказать. Ст[алин] пробыл у В.И. действительно минут 5, не больше. И когда вышел от И[льи]ча, рассказал мне и Бухарину, что В.И. просил его доставить ему яд, т[ак] как, мол, время исполнить данное раньше обещание пришло. Сталин обещал. Они поцеловались с В. И., и Ст[алин] вышел. Но потом, обсудив совместно, мы решили, что надо ободрить В.И., и Сталин вернулся снова к В.И. Он сказал ему, что переговорив с врачами, он убедился, что не все еще потеряно, и время исполнить его просьбу не пришло. В.И. заметно повеселел и согласился, хотя и сказал Сталину: "Лукавите?", "Когда же Вы видели, чтобы я лукавил", - ответил ему Сталин. Они расстались и не виделись до тех пор, пока В.И. не стал поправляться, и ему не были разрешены свидания с товарищами ...

Вернувшись к работе осенью 1922 г., В.И. нередко по вечерам видался с Каменевым, Зиновьевым и Сталиным в своем кабинете. Я старалась иногда по вечерам разводить их, напоминая запрещение врачей долго засиживаться. Они шутили и объясняли свои свидания просто беседой, а не деловыми разговорами.

Большое недовольство к Ст[алину] вызвал у В.И. национальный, кавказский вопрос. Известна его переписка по этому поводу с Троцким. Видимо, В.И. был страшно возмущен и Сталиным, и Орджоникидзе, и Дзержинским. Этот вопрос сильно мучил В.И. во все время его дальнейшей болезни.

Тут-то и присоединился тот конфликт, который повел за собой письмо В.И. к Сталину от 5/III-23, которое я приведу ниже. Дело было так. Врачи настаивали, чтобы В.И. не говорили ничего о делах. Опасаться надо было больше всего того, чтобы В.И. не рассказала чего-либо Н[адежда] К[онстантиновна], которая настолько привыкла делиться всем с ним, что иногда совершенно непроизвольно, не желая того, могла проговориться. Следить за тем, чтобы указанное запрещение врачей не нарушалось, П[олитическое] Б[юро] поручило Сталину. И вот однажды, узнав, очевидно, о каком-то разговоре Н[адежды] К[онстантиновны] с В.И., Сталин вызвал ее к телефону и в довольно резкой форме, рассчитывая, очевидно, что до В.И. это не дойдет, стал указывать ей, чтобы она не говорила с В.И. о делах, а то, мол, он ее в ЦКК потянет. Н[адежду] К[онстантиновну] этот разговор взволновал чрезвычайно: она была совершенно не похожа сама на себя, рыдала, каталась по полу и пр. Об этом выговоре она рассказала В.И. через несколько дней, прибавив, что они со Сталиным уже помирились. Сталин, действительно, звонил ей перед этим и, очевидно, старался сгладить неприятное впечатление, произведенное на Н[адежду] К[онстантиновну] его выговором и угрозой. Но об этом же крике Ст[алина] по телефону она рассказала Каменеву и Зиновьеву, упомянув, очевидно, и о кавк[азских] делах.

Раз утром Сталин вызвал меня в кабинет В.И. Он имел очень расстроенный и огорченный вид: "Я сегодня всю ночь не спал", - сказал он мне. "За кого же Ильич меня считает, как он ко мне относится! Как к изменнику какому-то. Я же его всей душой люблю. Скажите ему это как-нибудь". Мне стало жаль Сталина. Мне казалось, что он так искренне огорчен.

Ильич позвал меня зачем-то, и я сказала ему, между прочим, что товарищи ему кланяются. "А", - возразил В.И. "И Сталин просил передать тебе горячий привет, просил сказать, что он так любит тебя". Ильич усмехнулся и промолчал. "Что же, - спросила я, - передать ему и от тебя привет?". "Передай", - ответил Ильич довольно холодно. "Но, Володя, - продолжала я, - он все же умный, Сталин". "Совсем он не умный", - ответил Ильич решительно и поморщившись.

Продолжать разговора я не стала, а через несколько дней В.И. узнал, что о том, что Сталин грубо обошелся с Н[адеждой] К[онстантиновной], знают и К[аменев] и 3[иновьев], и с утра, очень расстроенный, попросил вызвать к себе стенографистку, спросив предварительно, уехала ли уже Н[адежда] К[онстантиновна] в Наркомпрос, на что ему ответили положительно. Пришла Володичева, и В.И. продиктовал ей следующее письмо к Сталину:

"Строго секретно. Лично. Уважаемый товарищ Сталин! Вы имели грубость позвать мою жену к телефону и обругать ее. Хотя она Вам и выразила согласие забыть сказанное, но тем не менее этот факт стал известен через нее же Зиновьеву и Каменеву. Я не намерен забывать так легко то, что против меня сделано, а нечего и говорить, что сделанное против жены, я считаю сделанным и против меня. Поэтому прошу Вас взвесить, согласны ли Вы взять сказанное назад и извиниться или предпочитаете порвать между нами отношения. С уважением, Ленин".

Письмо это В.И. просил Володичеву отправить Сталину, не говоря о нем Н[адежде] К[онстантиновне], а копию в запечатанном конверте передать мне.

Но, вернувшись домой, Н[адежда] К[онстантиновна] по расстроенному виду В.И. поняла, что что-то неладно. И попросила Володичеву не посылать письма. Она, мол, сама поговорит со Сталиным и попросит его извиниться. Так передает Н[адежда] К[онстантиновна] теперь, но мне сдается, что она не видела этого письма, и оно было послано Сталину так, как хотел В.И. Ответ Сталина несколько задержался, потом решили (должно быть, врачи с Н[адеждой] К[онстантиновной]) не передавать его В.И., так как ему стало хуже, и так В.И. и не узнал его ответа, в котором Сталин извинялся.

Но как В.И. не был раздражен Сталиным, одно я могу сказать с полной убежденностью. Слова его о том, что Сталин "вовсе не умен", были сказаны В.И. абсолютно без всякого раздражения. Это было его мнение о нем - определенное и сложившееся, которое он и передал мне. Это мнение не противоречит тому, что В.И. ценил Сталина как практика, но считал необходимым, чтобы было какое-нибудь сдерживающее начало некоторым его замашкам и особенностям, в силу которых В.И. считал, что Сталин должен быть убран с поста генсека. Об этом он так определенно сказал в своем политическом завещании, в характеристике ряда товарищей, которые он дал перед своей смертью и которые так и не дошли до партии. Но об этом в другой раз ...

РОССИЙСКИЙ ЦЕНТР ХРАНЕНИЯ И ИЗУЧЕНИЯ ДОКУМЕНТОВ НОВЕЙШЕЙ ИСТОРИИ. Ф. 14. Oп. 1. Д 398. Л. 1-8.