Российский общеобразовательный портал
Российский общеобразовательный портал
Министерство образования и науки РФ
ГлавнаяКаталогДобавить ресурс Поиск по каталогу: простой / расширенный
Коллекция: исторические документы Коллекция: исторические документы Коллекция: мировая художественная культураКоллекция: русская и зарубежная литература для школыМузыкальная коллекцияКоллекция: естественнонаучные экспериментыКоллекция: право в сфере образованияКоллекция: диктанты - русский языкКоллекция: история образованияКоллекция по зоологии

Каталог ресурсов » Ц » Циммерман, Иоганн Георг – врач, философ, писатель » БИОГРАФИЯ


Фридрих II Великий. Личность прусского короля. Извлечение из сочинения И.Г. Циммермана

В отрывке из книги швейцарского врача, лейб-медика английского короля, философа и писателя, адресата императрицы Екатерины II Иоганна Георга Циммермана «Фридерик Великий при смерти» (Москва, 1802) повествуется о характере прусского короля, его увлечениях философией, литературой, музыкой, о дружбе Фридриха с известными писателями и философами XVIII столетия, его воинском таланте.

Иоганн Георг Циммерман был приглашен к королю как доктор. Он много беседовал с умирающим и почувствовал обаяние неординарной личности короля. Перед читателем предстает «душа нежная и высокая, чудо осмнадцатого века, вместе философ и герой, законодатель и победитель, монарх, которого имя будет жить до конца веков…». Рассказ Циммермана помогает понять, почему Фридрих стал кумиром русского императора Петра III.

 
Тема быт, внешняя политика, внутренняя политика, культура, частная жизнь
Исторический период Новое время
Тип исторического источника Письменный источник
Территория Пруссия
Народ немцы
Персоналии Галлер, Альбрехт, фон, швейцарский врач, натуралист, поэт, автор романа-утопии «Усонг»; Готшед (Готштед), Иоганн Кристоф, немецкий писатель, теоретик раннего Просвещения, историк литературы, поэт; д'Аржанс, Жан Батист де Буайе, французский писатель; Вольтер, Франсуа Мари Аруэ, де, французский философ, просветитель; Людовик XIV, французский король; Миних, Бурхард Христофор, граф, фельдмаршал, государственный деятель; Мирабо, Оноре Габриель Рикети, де, граф, деятель Великой французской революции; Сулцер (Зульцер, Зулцер) Иоганн Георг, немецкий философ, академик; Франческо, граф Альгаротти, итальянский писатель, ученый, камергер прусского короля Фридриха II великого; Фридрих Вильгельм, прусский король
Язык оригинала французский
Язык перевода русский
Библиография Фридрих II, прусский король. История моего времени. Ч. 1—2. — СПб., 1794; Фридрих II, прусский король. Оставшиеся творения Фридриха Второго, короля прусского. Т. 1—8. — СПб., 1789; Переписка Фридриха Великого, короля прусского, с господином Вольтером. Ч. 1. — СПб., 1816; Ч. 2—3. — М., 1807.

Бибер Ж.А. Жизнь и деяния Фридриха Великого, короля прусского. — СПб., 1788; Герцберг Э.Ф. Последний год жизни Фридриха II. — СПб., 1793; Гинцберг Л.И. Фридрих II // Вопросы истории. 1988. № 11; Кони Ф. История Фридриха Великого. — М., 1997; Туполев Б.М. Фридрих II. Россия и первый раздел Польши // Новая и новейшая история. 1997. № 5.

Образовательный уровень основная школа, углубленное изучение
Источники Составитель – Пелевин Ю.А.; текст – Циммерман, Иоганн Георг (1728—1795). Фридерик Великий при смерти [или мои с ним свидания в продолжение последней его болезни. Сочинение славного доктора Циммермана, советника его величества, короля великобританского] / Перевод с французского. Иждивением книг Матвея Глазунова. С дозволения Московской цензуры. — М.: В Унив. тип., у Люби, Гария и Попова, 1802.


Оставшиеся творения Фридриха Второго Короля Прусского. В 8-ми томах. Том Первый. С Дозволения Управы Благочиния. В Санкт-Петербурге. 1789


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Фридерик с первой своей юности говорил и писал преимущественно на французском языке. Он также во всю свою жизнь любил французскую литературу и писал на сем языке все свои сочинения. Но для чего он не сделал никакого внимания на просвещение, которое Готшед и двенадцать лейпцигских профессоров распространили по всей Германии с 1740 года? Я буду отвечать по скромности; ибо несмотря на то, что он жил прежде второй половины осьмнадцатого века, он сам чувствовал, что он никогда не смотрел из Сан-Суси в Лейпциг. Для того, что касается до моды, он был очень велик, чтоб от оной зависеть, и охотно оставался позади своего века. Его армия, до самой его смерти, ходила в таком же платье, в каком была при его восшествии на престол. Он в рассуж-[С. 118]дении сего пренебрегал даже самые нужные перемены, и пренебрегал не почему другому, как только потому, что они были перемены. Последуя такому образу мыслей, его слуги и егери в 1785 году имели того же покрою платье, какого и в 1740. Его постоянство в сих мелочах соответствовало твердости его характера и мыслей; это-то было истинною причиною, что он не употреблял немецкой литературы. Несмотря на это, он не презирал немецких муз; а напротив он никогда не отнимал у них той чести, которую они заслуживал и которую они имели; но сам тем был доволен, что ими никогда не занимался. Во время его отрочества мы не имели еще немецкого Вольтера; наши гении еще не родились. Это было причиною, что Фридерик держался литературы французской, которая в первые годы Лудовика XIV более процветала, нежели ныне; но спустя сто лет процветала также немецкая литература. Вот для чего он не читал немецких книг. Его любовь к иностранной литературе, а наипаче к французской, укрепилась также с другой стороны, по причине его друже-[С. 119]ственного и повседневного соотношения с Альгаротти, Вольтером и Арженсом. После двух первых сражений в Силезии он беспрестанно сих славных мужей имел при себе, и сии-то дни были наиспокойнейшие и наилучшие дни его царствования. Очаровательная приятность их общества превосходила все то, что король видел, слышал и знал от общества ученых немцев. Сулцер любил и уважал немцев; но он всегда был в том согласен, что многие их ученые, без обращения с людьми, были чрезвычайно застенчивы в мраморном зале в Сан-Суси, сидя за столом между королем, Вольтером, Альгаротти и Аржансом; и что сие их положение скорее производило колику, нежели веселой дух.

Сулцер часто меня уверял, что в тысячу крат приятнее, гораздо трогательнее слушать, как разговаривают вместе Вольтер, Альгаротти и Аржанс, нежели читать книгу самым лучшим и веселым штилем писанную. Посему этот добрый патриот не удивлялся, что ученый немец, важный и несчастливый во всем том, что он делал или говорил, [С. 120] показался весьма глупым пред королем в сравнении с теми острыми головами. Он меня уверял, что король так думает, что довольно умный немец есть совершенно воображаемое существо. И так, несмотря на то что всякой день видели, как увеличивалось число умных голов в Германии, никогда оных не видно было в мраморном зале в Сан-Суси, столь хорошо названном уединенным местом, обиталищем мира, счастия домашней жизни, изящной натуры и Муз; сии ужины столь были продолжительны ночью, что у слуг, служивших при столе, делалась от того опухоль в ногах: в сих ночных праздниках Муз и ума пили шампанское. Нет подлинно ни одного места в Германии, где б столько блистали умом, как в мраморном зале в Сан-Суси. Так часто я сам в себе говаривал меж колонн коринфских, напротив Венеры Урании и Аполлона, и держа в руке Лукрециеву книгу, в которой написано большими золотыми буквами: [С. 121]


Te sociam studio scribundis versibus esse,

Quos ego de rerum natura pangere conor[1].


Фридерик не презирал немцев, хотя он и не просил ни одного из их магистров к себе на ужин. Все его великие мысли были исследованы немцами; помощию их-то он прославил себя толикими смелыми и бессмертными действиями. Он не презирал более немецкого языка; все письма, которые к нему писали о делах, до его государства касающихся; все рапорты от министров и генералов; все, что касалось до целой армии, надлежало писать на немецком языке. Он даже говаривал на сем языке с французскими офицерами, которые были у него в армии. Одна Берлинская Академия наук обязана была писать к нему на французском языке, и он отвечал ей на том же языке. Все это было учреждено, и продолжалось от начала его царствования даже до конца. Сам он одевался в 1786 году точно также, как в 1740. Я имел в руках все его платье (включая два сюртука: один, который он носил, а другой, которого не носил). Оно состояло из [С. 122] двух одноцветных одежд летних и двух зимних. Сюртук, которого он никогда не нашивал, был из атласу голубого цвета, который вышивала золотом его сестра, вдовствующая герцогиня Брауншвейгская; он никогда не надевал, потому что нашел его для себя слишком хорошим. Хотя Фридерик читывал книги только французские, а немецких совсем не читывал; хотя он делал более чести Вольтеру, нежели Готшеду: однако ж он не менее от того был велик и благотворителен во всякое время и во всем том, что не делал. Несмотря на это, всегда сомневались в его благотворительности до самой его смерти. Граф Мирабо не устыдился сказать в своем славном письме к Фридерику Вильгельму Второму: «Фридерик заслужил удивление людей, но не любовь их». Поступки короля в рассуждении меня и многие слова, которые я от него слышал, доказывают доброту его сердца; поелику без сего драгоценного качества он не мог бы обходиться со мною столько ласково и столь признательно, как он то делал. Когда я имел некогда счастие утешать его в печа-[С. 123]ли, без истинной доброты сердца не сказал бы он мне: «Я никогда не чувствую большего удовольствия, как когда могу приказать построить дом бедному человеку; ничто не причиняет мне более печали, как когда я вижу, что худо стараются о излечении болезней и ран моих храбрых солдат, которые столь благородно жертвовали своею жизнию за отечество; никогда меня ничто так не оскорбляло, как когда я видел себя причиною смерти невинного человека». Мне кажется, что естьли что-нибудь, то это подлинно суть черты человечества, черты благородного и чувствительного сердца. Галлер хочет, кажется, вперить в третией книге Усонг, что, по мнению Фридерика, не было никакого различия между добром и злом и что сей великий человек поставлял порок выше добродетели; однако ж все подлинные и истинные известия о моем герое наполнены тем, что добродетель имеет в себе любезнейшего, чертами благотворительности, ласковости, постоянного расположения, приноровляться к различным обстоятельствам людей; наконец человеколюбия, чувствитель-[С. 124]ности, самой отеческой снисходительности ко всем его подданным. Когда его отец, который ничто другое был, как только добрый отец для него, приказал его позвать к своей постели в последние минуты своей жизни: то видели, что он выходил, будучи крайне тронут, угнетен печалию, и проливал слезы. Слезы в таком положении означают совсем другое, нежели слезы, которые мы по друзьям проливаем. Но пусть прочтут только его нежные и занимательные письма к Суму, привлекательные и ласковые письма, которые он писал во время Семилетней войны к графине Камас, и прочитав оные, узнают сердце, характер наследного принца и короля. Физическое сложение его тела не совсем крепко; чувствительность его нерв и некоторые неумеренности, еще в молодости, причинили ему много болезней. Он очень рано исчерпал и измождил себя женщинами. За год пред своим восшествием на престол признавался он ему в своей слабости. Мой несчастный опыт, пишет он к нему, делает меня медиком. Но кто когда-нибудь умел лучше его укреплять свое те-[С. 125]ло постоянством своего характера и своего духа?

Это было предметом торжества для французов в начале Семилетней войны, за несколько до сражения при Росбахе. С бранденбургским маркизом (так лейтенанты и прапорщики французские называли Фридерика Великого) мы надеемся скоро справиться, говорили они. Как бессильный король мог нам объявить войну? В некоторых отношениях французы думали справедливо; поелику там, где нет крепости телесной, обыкновенный человек может иметь хороший рассудок, хорошее расположение; но редко сохранит гения, деятельность и силу рассудка. Французы по этой причине почитали себя (прежде сражения при Росбахе) столь безопасными в своем деле, что в Версалии уверили их, что они пойдут и приведут короля прусского пленником в Париж. Одна дама, которой об этом говорили, отвечала: «Тем лучше! я по крайней мере буду иметь удовольствие видеть хоть один раз короля». Эти слова в то же время кажутся эпиграммою на Фридерика, [С. 126] которую приписывают также одной даме и в которой сказано, что он был наивеличайший из героев и царей; но прибавлено также: ах! не такой же ли он человек? Он был от природы слаб, и однако будучи еще наследным принцем, он уже был точной философ. Малые обезьянства в военной науке ему не нравились, а более всего забавы его отца и других государей. Когда его отец приказал некогда с самого рассвета до ночи делать круги направо налево, то он писал к Суму: «Мы здесь забавляем себя экзерцициями; мы теряем над безделками время, которое никогда не возвратится». В другом письме к Суму он назвал всю эту военную суетность ребячеством. Когда отец его пересматривал войска, он вздыхал о своих книгах, о виноградном саде, о дынях и вишнях; он предпочитал всему свои упражнения. Будучи королевским принцем, он был сребролюбив только временем и беспрестанное сеял для будущего. Он совсем не понимал, как можно говорить о модах, о нарядах и других предметах, относящихся до женщин; как можно заниматься также [С. 127] важно такими безделицами, беспрестанно скучать и однако ж бояться смерти? Жизнь придворная не казалась ему жизнию.

Победы Миниха над турками тронули его и возмутили дух его, погруженный в мирную философию. Мне кажется, что это беспокойство было в нем первым зародышем желания славы чрез оружие, который после раскрылся в сердце фридериковом; но эти первые расположения по видимому скоро после того рассеялись. 1737 ноября 26 он писал к Суму: «Не говорите мне, любезной Сум, о расположениях героя, разве только это относится до дружества. Естьли для того, чтобы быть героем, доброе сердце, верность, человечество столь же нужны, сколько жестокость воина и победителя; естьли выбор людей, которые могут нам быть полезны, занимает место той великой силы ума, которая представляет великие планы; естьли скромность и доброе расположение воли стоят более, нежели эта неукротимая деятельность людей, которые для того, кажется, рождены, чтоб опровергнуть всю вселенную; в сем случае, так, я очень [С. 128] желаю быть героем, но только под условиями; благосклонность и ласковость составляют доброго гражданина, а не великого человека. По сей-то причине я не столь суетен, чтоб желать великого имени; я лучше желаю быть только человеком, поелику человеком бывают, делая только доброе, и такое положение может доставить средство быть героем». Вот что Фридерик писал за три года до того, как ему взойти на престол, однако ж берлинские жители не знали ничего о его величии. Им сказывали, что он в Рейнсберге давал веселые праздники; что он любил наемных девиц и музыку; что он был веселого духу, что он бесподобно танцевал, и весь Берлин обещал себе в его царствование златые дни, беспрестанные празднества, комедии, оперы и редуты.

Этого совершенно не представлял себе Фридерик Вильгельм его отец, когда он на смертном одре своем сказал своей супруге: «Да! Вы теперь будете веселиться о моей смерти; теперь хотят забавляться в Берлине; но вспомните о том, что я вам говорю: под конец пойдет все иначе». [С. 129]

Фридерик не был рожден воином, но он был наивеличайший, самый смелый воин и первый генерал своего века, потому что он долженствовал и хотел быть таковым. Несмотря на его склонность к нежной жизни, он пользовался самыми обыкновенными выгодностями жизни, которых никто себя не лишает. Будучи королем, он не имел никогда ни шлафрока, ни спального колпака, ни туфлей, ни постели; он спал всегда в шляпе. В один день, когда он увидел, что я озяб, жаловался на жестокость немецкого климата и прибавил, что он всегда весьма был чувствителен к холоду и влажности. Со всем тем он навлек на себя последнюю болезнь тем, что в последних великих подвигах, которые переносил в Силезии 1785 году, с утра до вечера находился без плаща и сюртука верхом пред своею армиею в самое холодное время и в весьма сильный дождь и что после он обедал, не скидая своего мокрого платья, в каком-нибудь сарае с своими генералами и иностранцами всякой нации.

Фридерик имел такую деятельность, такую силу духа, которые бы-[С. 130]ли почти более, нежели человеческие; почему часто он требовал от своих генералов, министров, солдатов и медиков того, что превосходило обыкновенные силы человеческие.

Прусаки ничему не внемлют в осадах: вот что часто повторяют между французскими и немецкими офицерами. Фридерик имел столько ж хороших артиллеристов в своей армии, сколько и другой государь; но он всегда хотел, чтоб они малыми издержками делали чудеса. Он всегда употреблял только половину того, сколько требовалось от него для осады. Под Прагою в 1757 году, на тридцати милях в окружности, не имел ни одной пушки большого калибра. Гарнизон Олмицкий в 1758 году был вдвое более прусской армии, которая оной осаждала. Город имел два открытых сообщения с армиею австрийскою. Его великий дух предпринял все с половиною: четверть нужных сил отправил он в другие места, и все ему удалось. Какая была его радость, когда он услышал, что герцог Брауншвейгский в Гол-[С. 131]ландии брал батареи и крепости с одною гортью кирасиров и корабли вооруженные пушками с гусарами.

Несмотря на все превосходство его духа, его мужества, образ его мыслей быть приватным философом в Сан-Суси остался навсегда прост и приятен. Там, где не нужно ему было быть героем и королем, он был человеком. В музыке, в живописи и даже в цвете своих домашних уборов он любил приятное ласкательство. Вкус его к высокой италианской живописи очень поздно склонился на сторону оной; но ему не нравились живописные картины, представляющие что-нибудь ужасное; он находил, что такой вкус изобретен для мучителей. Видели даже, что в один день кричал он: «Помогите!» со всеми знаками самого живейшего страха и самого величайшего трепета, когда одна девушка отважилась утопиться пред его окнами в Потсдаме.

Но Фридерик не довел себя до того, чтоб его подозревали в чувствованиях приятного, когда две трети Европы вооружились против него и угрожали ему совершенным разрушением его государства. <...> [С. 132] <...> Он не стал искать своего спасения чрез ласкательства и просьбы в то время, когда все казалось для него потерянным. Лев жестоко раненый не выставляет дружественно своей лапы охотникам. <…> [С. 133]


Орфография текста изменена в соответствии с современными нормами, но для звучания авторской речи отдельные слова оставлены в характерном написании той эпохи.





[1] Тебя я желаю в качестве товарища в написании стихов, Которые я пытаюсь сложить о натуре вещей («О натуре вещей», I, 22) — прим. ред.

документы

Мировая художественная культура XVIII в. (вторая четверть) XVIII в. (третья четверть)
Литература XVIII в. (вторая четверть) XVIII в. (третья четверть)
Музыка XVIII в. (вторая четверть) XVIII в. (третья четверть)
История XVIII в. (вторая четверть) XVIII в. (третья четверть)

« вернуться

версия для печати  

Rambler's Top100 Союз образовательных сайтов

Российский общеобразовательный портал - Лауреат Премии Правительства РФ в области образования за 2008 год
Обратная связь
© INTmedia.ru


Разработка сайта: Metric
Хостинг на Parking.ru
CMS: Optimizer