Российский общеобразовательный портал
Российский общеобразовательный портал
Министерство образования и науки РФ
ГлавнаяКаталогДобавить ресурс Поиск по каталогу: простой / расширенный
Коллекция: исторические документы Коллекция: исторические документы Коллекция: мировая художественная культураКоллекция: русская и зарубежная литература для школыМузыкальная коллекцияКоллекция: естественнонаучные экспериментыКоллекция: право в сфере образованияКоллекция: диктанты - русский языкКоллекция: история образованияКоллекция по зоологии

Каталог ресурсов » М » Мышкин, Ипполит Никитич - революционер-народник » БИОГРАФИЯ


Мышкин, Ипполит Никитич. Биографический очерк В.Г. Короленко

Мышкин, Ипполит Никитич (1848-1885) — один из самых крупных революционеров-семидесятников. Солдатский сын, по профессии стенограф. В 1874 г. в Москве организовал печатание нелегальной литературы. Когда его типография провалилась, бежал за границу. Вернувшись, в 1875 г. сделал попытку освободить Н.Г. Чернышевского из Вилюйска и при этом был арестован.

По «Процессу 193-х» являлся главным обвиняемым. Во время суда произнес свою знаменитую ярко-революционную речь. Приговорен к десяти годам каторги. Каторгу отбывал в Ново-Белгородской и Ново-Борисоглебской центральных тюрьмах, затем переведен на Кару.

В Иркутске на похоронах долгушинца Дмоховского произнес речь, за которую ему увеличили каторжный срок до пятнадцати лет. В 1882 году бежал с Кары, добрался до Владивостока, но там был арестован. В следующем году отправлен в Петербург и заключен в Петропавловскую крепость, а в 1884 году переведен в Шлиссельбург.

15 января 1885 г. военным судом в Шлиссельбурге приговорен к расстрелу «за насилие, учиненное над местным жандармским начальником». Казнен 26 января.

 
Тема внутренняя политика
Исторический период Новое время
Тип исторического источника Изобразительный источник, Письменный источник
Территория Российская империя
Народ русский
Персоналии Мышкин, Ипполит Никитич - революционер-народник; Короленко, Владимир Галактионович - писатель
Язык оригинала русский
Библиография Аптекман О. В. Общество «Земля и Воля» 70-х гг. 2 изд. – Пг., 1924; Дебагорий-Мокриевич В.К. От бунтарства к терроризму / С предисл. С.Н. Валка. Кн. I. – М.; Л.: Молодая Гвардия, 1930; Иванчин-Писарев А.И. Хождение в народ / Пред. В.И. Невского. – М.; Л., 1929; Кропоткин П. А. Записки революционера. – М.: «Мысль», 1990; Лавров П.Л. Народники-пропагандисты 1873-1878 гг. 2 изд. – Л.: Изд-во «Колос», 1925; Стенографический отчет по делу о революционной пропаганде в империи. Заседания Особого присутствия правительствующего Сената. Т. 1. – СПБ, 1878; Процесс 193-х / С предисл. В. Калашша. – М.: Издание В.М. Саблина, 1906; Революционное народничество 70-х годов XIX века. Т. I. 1870-1875 гг. / Под ред. Б. С. Итенберга. М.; Л.: Изд-во «Наука», 1965; Чарушин Н. А. О далеком прошлом. Из воспоминаний о революционном движении 70-х годов XIX века. – М.: Изд-во «Мысль», 1973; Чудновский С.Л. Из давних лет / Подг. к печати В.С. Алексеев-Попов; ред. М.А. Брагинский. М., 1934.

Антонов В. С. И. Мышкин — один из блестящей плеяды революционеров 70-х гг., – М., 1959; Антонов В. С. Общественно-политические взгляды И. Н. Мышкина // Исторические записки. Т. 72. – М., 1962; Базанов В. И. Мышкин и его речь на процессе 193-х // Русская литература. 1963. № 2; Островер Л. И. Мышкин, М., 1959; Язвицкий В. Непобежденный пленник. – М., 1972; Богучарский В. Я. Активное народничество семидесятых годов. – М.: Изд-во М. и С. Сабашниковых, 1912; Гинев В.Н. Народническое движение в Среднем Поволжье. 70-е годы XIX в. – М.; Л., 1966; Захарина В. Д. Голос революционной России: литература революционного подполья 70-х годов XIX века. – М.: Мысль, 1971; Итенберг Б. С. Движение революционного народничества. Народнический кружки и «хождение в народ» в 70-х годах XIX в. – М., 1965; Троицкий Н.А. Большое общество пропаганды 1871-1874 (так называемые "чайковцы"). – Саратов: Изд-во Саратовского ун-та 1963; Троицкий Н. А. Первые из блестящей плеяды (Большое общество пропаганды 1871-1874 гг.). — Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 1991; Филиппов Р.В. Из истории народнического движения на первом этапе "хождения в народ". – Петрозаводск, 1967.

Образовательный уровень углубленное изучение
Источники Составитель - Пелевин Ю.А.; текст - Короленко В. Г. История моего современника. Кн. 3 // Собр. соч. в 10-ти т. Т. 7. – М.: ГИХЛ, 1955. С. 250-258; изобр. – Глинский Б.Б. Революционный период русской истории (1861–1881 гг.): Исторические очерки. Ч. II. – СПб., [типография Т-ва А.С.Суворина], 1913. С. 89


Мышкин, Ипполит Никитич. Фото. Кон. 1870-х гг.


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Ипполит Никитич Мышкин

 

Но, быть может, самым ярким представителем не только народнического периода, но, пожалуй, и всех напластований революции того времени был Ипполит Никитич Мышкин. [250]

Брандес[1] в одном из своих историко-литературных очерков, характеризуя настроение французского общества перед Великой французской революцией, говорит об одном французе, с которым делались нервные припадки, когда при нем упоминали слово "священник" (curé, или, не помню точно, аббат). Действительно, нужно было огромное движение в отдельных душах, движение до известной степени болезненное, чтобы все эти индивидуальные сотрясения могли вызвать тот огромный сдвиг в общественной психологии, который дал Великую французскую революцию. Разумеется, не во всякой душе это сказывалось так резко, но во многих происходили соответственные душевные сотрясения, заранее уже предвещавшие взрыв вулкана.

Мышкин был характерным представителем такого сотрясения в душе русского интеллигента.

С другой стороны, великий русский художник Тургенев, который, как известно, изучал русских революционеров, говорил о Мышкине Кравчинскому[2]: "Вот человек!.. Ни малейшего следа гамлетовщины!"

Тургенев ошибался: в Мышкине было много болезненного, и если в ком были следы процесса, отмеченного Брандесом, то это именно в Мышкине. Правда, наряду с этим, в нем были признаки очень сильной личности. Сын николаевского солдата из кантонистов и простой крестьянки, он выделился уже в школе кантонистов яркими способностями и был переведен в Межевой институт, как выдающийся воспитанник. По окончании этого заведения он изучил, кроме того, модную тогда стенографию, стал правительственным стенографом, завел собственную типографию и небольшой книжный магазин. Всякое практическое дело кипело у него в руках. В некоторых его биографиях упоминается, что в начале службы он попал в ординарцы к какому-то штабному генералу, который изобрел особую систему стенографической азбуки и демонстрировал ее перед Александром II. В качестве секретаря или ординарца при этом присутствовал и Мышкин. При таком начале, при счастливой наружности и при умении пользоваться благоприятными шансами для личных целей – ему предстояла блестящая карьера[3].

Но... Мышкин скоро свернул на путь, который увлекал тогда его поколение. Кажется, что ему пришлось стено [251]

графировать процесс нечаевцев для катковских "Московских ведомостей". Очень может быть, что здесь впервые проник в него микроб революционного настроения.

Как бы то ни было, он с прежней деловитостью и пламенной энергией пошел по этому новому пути. В своей типографии он стал печатать книги, хотя сначала и не прямо революционного содержания, но с известным подбором, так сказать, полузапрещенные. В качестве наборщиц он подобрал кружок интеллигентных девушек, между прочим, из того архангельского кружка, о котором я говорил, выше. Представительницу этого кружка я встретил в Перми, в лице Ларисы Тимофеевны Зарудневой. Она пережила впоследствии довольно крутой перелом в сторону религиозного настроения, но, сколько мне известно, в душе ее теплился до конца настоящий культ преклонения перед Мышкиным.

Таким образом, у Мышкина в то время был уже кружок единомышленниц и почти готовая нелегальная типография. Стоило ему случайно познакомиться с Войнаральским, и его типография стала печатать революционные издания для саратовских пропагандистов.

Однажды, подходя к дому, он заметил на окне условный сигнал. В квартире происходил обыск, причем жандармы неожиданно наткнулись на целый склад нелегальщины. Мышкин, разумеется, домой уже не явился. Все наборщицы были арестованы, а сам Мышкин скрылся за границу.

Здесь, не довольствуясь обычной жизнью эмигранта, он задумал экспедицию с целью освобождения Чернышевского, жившего в то время в Вилюйске. Это было со стороны правительства прямое беззаконие: за окончанием срока Чернышевского должны были бы отпустить на поселение, но (опять по высочайшему повелению) этот законный порядок был для него заменен поселением под караулом в особой тюрьме, выстроенной в Вилюйске для выдающегося повстанца Огрызко[4] (в то время уже отпущенного). С этих пор освобождение Чернышевского стало одной из очередных задач русских революционных партий. Есть указания, что несколько лиц отправлялось с этой целью в Сибирь, в том числе известный Герман Лопатин, а в последнее время мне попалось указание, что [252]

в этом же намерении подозревался и Грибоедов, который сидел со мной в Литовском замке. Но один только Мышкин со своей пламенной энергией и стремительностью успел доехать под видом жандармского офицера до самого Вилюйска. Здесь его постигла неудача. Говорили, что он надел аксельбант не на то плечо, на которое следовало, и что это обратило внимание вилюйского исправника. Но это, конечно, неверно. Мышкин сам служил в военной службе и, конечно, хорошо знал подробности обмундировки. Но вообще предприятие было устроено непрактично: нельзя было миновать якутского губернатора. Исправник потребовал бумаги от губернатора, и Мышкину пришлось отправиться в Якутск. При этом он не мог не заметить, что двое провожатых казаков держали себя как караульные, приставленные к нему. Мышкин стрелял в них, одного ранил и сам был арестован. При этом мне кажется, что тут уже было много гамлетовщины: Мышкин выполнял скорее долг революционера, чем действительно стремился убить обоих казаков и освободиться.

Как бы то ни было, Мышкин был арестован. Здесь опять он вел себя не совсем обычно. Все другие, попав в положение арестованных, относились к этому по возможности спокойно и держали себя с провожатыми как случайные спутники.

Мышкин держался иначе. Он сразу становился в положение воюющей стороны. Простодушный жандармский офицер, отвозивший его в Иркутск, рассказывал впоследствии (и это отмечают некоторые биографы Мышкина), сколько ему пришлось натерпеться дорогой. Когда, например, приходили сказать, что лошади поданы,– Мышкин выходил на середину комнаты и становился неподвижно. Я думаю, что он ничем с своей стороны не желал содействовать жандармам в своем передвижении. Жандармам приходилось одевать его и вести в приготовленную повозку. Это, разумеется, тоже может быть названо тургеневским гамлетством. Это ожесточало провожатых и сильно ухудшало положение Мышкина. Простой русский человек не понимал таких сложных вещей. Но Мышкин менее всего думал о своем положении.

Таким образом Мышкин был доставлен из Сибири и попал на большой процесс 193-х. Правительство тоже [253]

отнеслось к процессу этих наивных идеалистов-народников не просто и не спокойно. Оно испугалось, а за испугом обыкновенно следует жестокость. Мышкин сразу приобрел широкую известность. Он настоял перед товарищами, чтобы они позволили ему, не в пример другим, произнести в сенате речь. Он, вероятно, чувствовал в себе незаурядные ораторские способности. И действительно, когда он говорил эту речь, в сенате происходило нечто необычайное. Зал заседания прямо кипел. Жандармы рвались к Мышкину, его товарищи их не пускали. Профессиональные адвокаты прибегали в волнении к другим подсудимым, чтобы поделиться с ними потрясающими впечатлениями от красноречия Мышкина.

Когда после этого его решили перевести вместе с некоторыми другими в крепость,– он, проходя по коридору, поднял на ноги весь Дом предварительного заключения. "Прощайте, товарищи, – кричал он, – меня ведут пытать!" Вера Николаевна Панютина, сидевшая в то время в предварительном заключении, рассказывала мне, что вслед за этим по коридорам пронеслась настоящая буря истерик, грома по камерам и криков... Надо заметить, что в то время пыток со стороны правительства еще не было. Но Мышкин представлял себе поведение врагов именно таким образом.

Правительство потеряло голову. Вместо спокойствия силы, может быть, великодушия, царь ответил личной жестокостью. Даже сенат, принимая во внимание долгое предварительное заключение (прокурор Желеховский сказал с необыкновенным цинизмом, что многих держали "для фона"), ходатайствовал о значительном смягчений приговора. Были до такой степени уверены в этом смягчении, что многие заключенные в ожидании были даже отпущены по домам.

Царь отказал в этом смягчении. Это вызвало осуждение даже в нейтральных слоях общества. Царь, очевидно, поддался личному раздражению. Отпущенные были вновь арестованы и разосланы в ссылку, а к тем, кто заявил о себе в процессе особенно ярко, применили жестокую систему центральных тюрем, устроенных нарочно в Харьковской губернии (новобелгородская и андреевская или печенежская). [254]

Я уже оказал, что это произвело самое отрицательное впечатление даже на нейтральное общество и, может быть, решило участь Александра II.

Из этих двух тюрем Мышкин попал в новобелгородскую, в которой режим был особенно тяжелый. Здесь он, едва осмотревшись, заметил в камере шатающуюся половицу и тотчас же создал план побега. Сняв доску, он проник под пол. Вынося землю во время прогулки в тюремной парашке, которую арестанты выносили сами, он уже вывел подкоп за стену. Теперь предстояло только выйти из-под земли с наружной стороны стены. Если часовой не заметит (Мышкин выбрал для этого канун пасхи), то являлась отдаленная возможность свободы. Случайность разрушила этот план: тюремный сторож заглянул в камеру в неурочный час, именно в тот момент, когда Мышкин, приподняв половицу, выходил из подкопа. В отчаянии от этой неудачи Мышкин решается сделать что-нибудь, влекущее за собой смертную казнь. И вот в какой-то праздник во время торжественного богослужения он наносит смотрителю Копнину пощечину в церкви. Его страшно избили, но эпизод кончился все-таки неожиданно: это совпало с "диктатурой сердца", и Мышкина только перевели из новобелгородской в андреевскую централку, где режим был значительно мягче, а затем всех централистов вывезли в Мценск, где дали им отдохнуть, и повезли на карийскую каторгу. Вот на этом пути я видел их сначала в Перми, а потом в Иркутске.

Уже из этой характеристики читатель видит, что Мышкин был человек обреченный: у него не было самообладания и спокойствия, необходимого в борьбе. Поведение врагов представлялось ему в преувеличенно злодейском виде, и к себе он был беспощаден. И действительно, вскоре после моего отъезда из Иркутска опять представился случай для нового выступления Мышкина. Умер, заразившись, кажется, тифом, староста нашей партии Дмоховский. Я сказал уже выше, что это был очень спокойный, уравновешенный человек, что его очень любили заключенные и уважало начальство. Мышкин, во время похоронной службы в тюремной церкви, вдруг выступил из рядов и, став у гроба, произнес пламенную речь, которую закончил словами: "На почве, удобренной нашей кровью, расцветет могучее дерево русской свободы". Все [255]

были настолько ошеломлены властным потоком мышкинского красноречия, что никто из начальства не решился остановить его. И только когда речь уже была кончена, то священник, испуганный и раздраженный, крикнул: "Врешь, не вырастет, врешь, не вырастет!"

За эту речь Мышкину прибавили еще пятнадцать лет каторги. Она была произнесена только в присутствии своих и тюремного начальства, и говорили, что на этот раз и сам Мышкин пережил некоторую рефлексию: он высказал перед товарищами сомнение,-- следовало ли ему произносить ее.

По прибытии на Кару партия тотчас же затеяла побег. Надо заметить, что этот период, то есть период перед приходом партии централистов, был один из самых тяжелых на Каре. К тяжелому режиму присоединились внутренние раздоры и дрязги среди самих заключенных. Я не знаю этого точно, но то, что рассказывали заключенные, рисует это время самыми мрачными красками. Говорили даже об убийстве в своей собственной среде[5]. Прибытие централистов, конечно, немного рассеяло эту затхлую атмосферу, но все-таки раздоры среди политических каторжан продолжались. Претендентов на первую очередь при побеге было несколько, в том числе Александр Юрковский ("Сашка-инженер") и одессит Минаков. Это были представители того пласта революционеров, в котором выступил на первый план элемент приключений, что, конечно, значительно принижало самый тип революционера. Минаков был сослан из Одессы за покушение на убийство шпиона. Он уже заявил себя несколькими попытками побега, задуманными и исполненными довольно легкомысленно.

По тщательном обсуждении, сопровождаемом более или менее страстными спорами, партия отдала предпочтение Мышкину, предоставив ему выбрать себе товарища. Он выбрал рабочего Хрущова. Вся партия содействовала побегу: для поверки устраивали чучела, и таким образом довольно долго удавалось маскировать побег. Мышкин и Хрущов достигли Благовещенска, и им оставалось только сесть на американский пароход. Но в это время Минаков заявил, что он не ждет ни одного дня сверх срока, и опять совершил побег так легкомысленно и необдуманно, что через несколько дней сам явился из тайги [256]

на кухню смотрителя и отдался в руки начальства. Тогда, разумеется, открылось также отсутствие Мышкина и Хрущева... В Благовещенск была снаряжена погоня, и беглецы схвачены чуть не накануне отправления американского парохода[6].

За этот побег Мышкина и Минакова перевели в Шлиссельбургскую крепость. Здесь их встретил тот ужасающий режим, о котором теперь читающая публика знает из многих воспоминаний. Тут оправдались самые фантастические представления Мышкина о врагах, только и думающих о всяческих унижениях тех, кто попал в их руки. Режим Шлиссельбурга останется вечным позором на прошлом режиме, начиная от царей и кончая последними жандармами. Весь этот состав был тщательно подобран, причем исключались все признаки человечности. Даже врачи (за редкими исключениями) боялись проявить по отношению к узникам искру человеческого чувства. Вскоре Минаков нанес удар тюремному доктору. В объяснении перед судом он заявил, что подозревает этого доктора в том, что вместо лекарства он давал ему яд. Это, конечно, было неверно, но показывало тон отношений между врачами и заключенными. В сущности, несомненно, что Минаков был ненормален. Но его все-таки повесили на тюремном дворе.

Тогда для Мышкина наступила страшная душевная драма. Когда Минакова вели на казнь (это было для его товарищей совершенно неожиданно), он крикнул в коридоре: "Прощайте, товарищи, меня ведут убивать!" Ему никто не ответил. Не ответил и Мышкин. Но Мышкин не умел прощать себе даже и случайных промахов в отношении товарищей. После казни Минакова он много раз повторял: "Как, должно быть, тяжело было Минакову всходить на виселицу с мыслью, что никто из товарищей не откликнулся на его "последнее прости". При этом у Мышкина, вероятно, вставало воспоминание о личных столкновениях с Минаковым на Каре. И вот у Михаила Родионовича Попова[7], ближе всех помещавшегося к Мышкину и часто с ним перестукивавшегося, стало являться подозрение, что он что-то затевает. Он перестал откликаться на его стуки. Потом накануне рождества стуки опять возобновились, всю ночь Мышкин говорил о матери. Он просил Попова, чтобы, если он, Мышкин, [257]

 

умрет, не повидавшись с нею, передать ей, что он умер с мыслью о ней.

В это время он принял уже свое решение. 25 декабря, когда смотритель обходил камеры, послышался звон металлической тарелки, покатившейся с лестницы. Это Мышкин бросил в смотрителя тарелкой. Оскорбление было, должно быть, символическое: Мышкин казнил себя за то, что не ответил товарищу на его последнее прощание. Жандармы остались верны себе до конца. Мышкина прежде всего бесчеловечно избили, а потом на его столе товарищи нашли надпись: "26 января я, Мышкин, казнен".

Впоследствии из стен крепости вынырнули на свет и подробности казни. Мышкина расстреляли на заднем дворе крепости, где были сложены штабели дров. До последней минуты он думал о матери. От одного жандарма, служившего в то время в крепости, мой знакомый слышал, что его последние слова были: "Мама, мама!" Другой жандарм рассказывал, что, когда его уже вели на казнь, навстречу ему попалась какая-то старушка, наверное, из семьи кого-нибудь из служащих в самой крепости. Он и к ней кинулся с теми же словами: "Мама, мама!"

Но его ждала не мать, а открытая могила. Его похоронили тут и опять заровняли место штабелями дров...

Так кончил жизнь этот страстотерпец революции... [258]

Короленко В. Г. История моего современника. Кн. 3 // Собр. соч. в 10-ти т. Т. 7. – М.: ГИХЛ, 1955. С. 250-258.



Примечания

[1] Брандес Георг (1842—1927) — датский критик и исто­рик литературы. В архиве Короленко хранится начало его перевода труда Брандеса «Главные течения в европейской литературе XIX века».

[2] ...говорил о Мышкине Кравчинскому.— Приведенные далее слова были сказаны И. С. Тургеневым П. А. Кропоткину (см. П. Кропот­кин, «Записки революционера»).

[3] ...ему предстояла блестящая карьера.— Биографические сведения о Мышкине, сообщаемые здесь Короленко, не вполне точны. Мышкин в Межевом институте не учился и ординарцем штабного генерала не был. В действительности, по окончании кантонистского училища в Пскове он поступил в Петербургское военное училище, в котором окончил специальный топографический класс со званием топографа. В этом же училище он изучил стенографию и был представлен, как один из лучших учеников, генералу М. И. Ивакину, изобретателю особой системы стенографии, который возил его к Александру II. Около 1868 года Мышкин оставил военную службу и занялся стенографией.

[4] Огрызко Иосафат Петрович (1826—1890) — участник польского восстания, был приговорен к смертной казни, замененной двадцатилетней каторгой.

[5] ...об убийстве в своей собственной среде.— Убит был нечаевец Петр Гаврилович Успенский (1847—1881), приговоренный в 1871 году к пятнадцати годам каторги. Повешен в тюрьме товарищами, которые заподозрили его в предательстве. Позднее установлена была его невиновность.

[6] ...беглецы схвачены чуть не накануне отправления... парохода.— Об этом побеге см. в сборнике «Кара и другие тюрьмы нерчинской каторги» (М., 1927), где помещены воспоминания его участников и документы официального следствия. По данным этого следствия, на кухню карийского полицмейстера явился не Минаков, а его товарищ по побегу Крыжановский; Мышкин и Хрущев арестованы были не в Благовещенске, а во Владивостоке.

[7] Попов Михаил Родионович (1851-1909) — один из деятелей сначала «Земли и воли», а затем «Черного передела». В феврале 1879 года принимал непосредственное участие в убийстве шпиона Рейнштейна. Арестован в 1880 году в Киеве и приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Отбывал каторгу на Каре, затем был переведен в Шлиссельбург.

Мировая художественная культура XIX в. (четвертая четверть)
Литература XIX в. (четвертая четверть)
Музыка XIX в. (четвертая четверть)
История XIX в. (четвертая четверть)

« вернуться

версия для печати  

Rambler's Top100 Союз образовательных сайтов

Российский общеобразовательный портал - Лауреат Премии Правительства РФ в области образования за 2008 год
Обратная связь
© INTmedia.ru


Разработка сайта: Metric
Хостинг на Parking.ru
CMS: Optimizer