Российский общеобразовательный портал
Российский общеобразовательный портал
Министерство образования и науки РФ
ГлавнаяКаталогДобавить ресурс Поиск по каталогу: простой / расширенный
Коллекция: исторические документы Коллекция: исторические документы Коллекция: мировая художественная культураКоллекция: русская и зарубежная литература для школыМузыкальная коллекцияКоллекция: естественнонаучные экспериментыКоллекция: право в сфере образованияКоллекция: диктанты - русский языкКоллекция: история образованияКоллекция по зоологии

Каталог ресурсов » П » Петр I Алексеевич (Великий) - российский император » СТАТЬИ


Дело царевича Алексея Петровича. 1716—1718. Извлечение из сочинения В. Бергмана «История Петра Великого». 1833

Следствие по делу царевича Алексея Петровича и его смерть в 1718 г. подробно освещены в «Истории Петра Великого» лифляндского писателя В. Бергмана (1772—1856). При создании глав, посвященных несчастному царевичу, автор широко использовал и цитировал документы, собранные в VI части «Деяний Петра Великаго…» (М., 1788) И.И. Голикова (1735—1801), единственного в то время серьезного источника по изучению петровского царствования. В. Бергман приводит выдержки из манифеста 3 февраля 1718 г. об отречении Алексея Петровича от престола с перечислением его «преступлений», ответы царевича во время допросов, показания его наперсницы Ефросиньи, письмо Евдокии Лопухиной Петру I и др.

См. подробнее о картине Н.Н. Ге "Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе". 1871. ГТГ

 
Тема внутренняя политика
Исторический период Новое время
Территория Российское государство
Народ русские
Персоналии Апраксин Ф. М., адм.; Афанасьев И. Большой, камердинер Алексея Петровича; Веселовский А., русск. резидент в Австрии; Глебов С. Б., майор; Вяземский Н. К., учитель Алексея Петровича; Гюйссен (Гизен), Генрих, барон, воспитатель Алексея Петровича; Долгорукий В. В., кн., генерал; Долгорукий Я. Ф., кн., сенатор; Досифей, еп. ростовский; Кикин А. В., адмиралт. советник; Евдокия Федоровна (Лопухина), царица; Кейль, секретарь гр. Шенборна; Мария Алексеевна, царевна; Меншиков А. Д., кн., генералиссимус; Петр Петрович, царевич, сын Петра I; Плейер (Блеер) О. А., австр. посол в России; Румянцев А. И., генерал-адъютант; Самарин М. М., сенатор; Скорняков-Писарев Г. Г., капитан-поручик; Толстой П. А., тайный советник, сенатор; Федорова, Афросинья (Ефросинья), фаворитка Алексея Петровича; Шарлотта Христиана София Брауншвейг-Вольфенбютельская, жена Алексея Петровича; Шенборн, гр., имперский вице-канцлер; Стефан Яворский, церк. деятель
Язык оригинала немецкий
Язык перевода русский
Библиография

Голиков, Иван Иванович (1735—1801). Деяния Петра Великаго, мудраго преобразителя России: Собранныя из достоверных источников и расположенныя по годам. Ч. VI. — М.: Унив. тип., у Н. Новикова, 1788; Собрание документов по делу царевича Алексея Петровича, вновь найденных Г.В. Есиповым; С прилож. рассуждения М.П. Погодина. — М.: Имп. Общ-во истории и древностей российских при Моск. ун-те, 1861.

Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Кн. 3. Вып. 6. — М.: 1992 (Репринтное воспроизведение издания: СПб., 1876); Семевский М. Тайная канцелярия при Петре Великом. – М.: Эксмо, 2008; Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Т. 17—18. — М.: Мысль, 1993; Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. 6: Царевич Алексей Петрович. — СПб.: Тип. II Отд-ния собств. е.и.вел. канцелярии, 1859; Погодин М.П. Суд над царевичем Алексеем Петровичем. Эпизод из жизни Петра Великого. — М.: Тип. А. Семена, 1860 (См. Русская беседа. 1860. № 1); Казнь царевича Алексея Петровича / Сообщил Л.А. Карасев // Русская Старина. 1905. Кн. 8, август.

Образовательный уровень основная школа, углубленное изучение
Источники Составитель – Пелевин Ю.А.; текст – Бергман, Вениамин (1772—1856). История Петра Великого. В 6 т. Т. 4 / Соч. Вениамина Бергмана; Пер. с нем. Егор Аладьин. — СПб.: Тип. К. Вингебера, 1833.


Ге Н.Н. Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе. 1871. ГТГ


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ГЛАВА II.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЦАРЕВИЧА АЛЕКСЕЯ ПЕТРОВИЧА,
ИЗ НЕАПОЛЯ, В МОСКВУ.


Нить исторических событий проводит нас теперь к горестному для Петра I процессу с его несчастным сыном.

Успех, увенчавший посольство Толстого и Румянцева в Италию, розыскание в самом корне преступных замыслов царевича против отца и государя, равно достойная кара виновным — вот причины, побудившие монарха отправиться в Москву, в стенах коей скрывалась большая часть противников преобразования: поэтому ли, или по многолюдству первопрестольного града, он долженствовал быть сценою ужасов. Притворство царевича Алексея при получении первого родительского письма и неискреннее отречение его от трона были в особенности следствием советов и наущений Александра Кикина и Никифора Вяземского: эти-то люди — из привязанности ли к старине, или из частных неудовольствий на монарха, или из честолюбивых видов, руководя ослепленным юношею, одобряли его медленность в ответах царю, намерение вступить на время в монастырь, и напоследок, самое бегство.

По совету Кикина и Вяземского царевич слег в постель, когда узнал, что родитель хо-[C. 166]тел посетить его пред отъездом своим за границу, обманывал монарха, уверяя его в искреннем расположении своем к монашеству, и, тревожимый не вовсе еще уснувшею совестью, искал успокоения и отрады в беседах с необразованными и развращенными попами, недостойными своего сана, но достойными имени фарисеев.

Когда сестра монарха, Мария Алексеевна, преданная старине и знавшая образ мыслей своего племянника, отправлялась к водам в Карлсбад, то сопровождавший ее Кикин обещал царевичу приискать для него надежное убежище.

Посланный Петром I из Копенгагена к царевичу, Сафонов нашел Алексея Петровича в его деревне Рядках, близ Ижоры: распутствуя в этом уединении с своими друзьями, видевшими в царевиче восходившее для них солнце, и питая преступные надежды, безнравственный юноша вел здесь жалкую жизнь.

Побуждаемый письмом родителя своего к отъезду, Алексей Петрович 24 августа 1716 прибыл в С.-Петербург, убедил Меншикова в необходимости поездки своей в Копенгаген, получил от князя 1000 червонных и 2000 рублей от некоторых сенаторов: никто из них не подозревал истинных намерений царевича.

В Риге таможенный инспектор Исаев выдал ему еще 5000 червонцев и 2000 рублей: эти выдачи облегчили царевичу его бегство и вместе доказали свету, сколь обширною свободою пользовался в государстве сын Петра I.

Только ревностнейшим приверженцам Алек-[C. 167]сея Петровича была известна истинная цель этой поездки. Отправившаяся с царевичем любовница его, Афросинья, вовсе не знала об оной; дворецкий его Иван Афанасьев старший несколько догадывался об этом.

Еще и сам царевич не знал, как и куда бежать ему от своего родителя; он не мог еще решиться, ехать ли ему во Францию или отправиться в Италию, но, встретившись в Либаве с возвращавшеюся из-за границы теткою своею Мариею Алексеевною, узнал от Кикина, что сей последний нашел для него безопасный приют в столице императора.

Условясь обо всем с Кикиным, царевич, по совету его, требовал к себе Афанасьева. Кикин пред отъездом из Либавы просил Алексея Петровича в случае удачного исполнения их замысла уведомить его об этом следующими, не для всех понятными словами: что он проехал Гданьск благополучно от конфедератов и поехал в путь свой.

Из Либавы царевич отправил к своему родителю письмо, писанное будто бы из Кенигсберга, и снова старался обмануть монарха, уверяя его в своей покорности. Вероятно, Алексей Петрович несколько времени дожидался в Либаве прибытия Ивана Афанасьева, долженствовавшего привезти с собою его драгоценные вещи: потому что даже в декабре никто еще не подозревал царевичева побега.

Вскоре Алексей Петрович прибыл в Вену и, к собственному унижению самого себя, старался оправдать побег свой пред австрийским вице-канцлером графом Шенборном. В след-[C. 168]ствие этого царевичу было обещано покровительство императора и вслед за тем убежищем для него назначена Тирольская крепость Эренберг. Он проживал здесь до тех пор, пока известие о сделанном Румянцеву поручении не принудило его к дальнейшему бегству: Алексей Петрович отправился в Неаполь, принадлежавший тогда императору. Тамошний вице-король назначил замок Ст. Эльмо местом пребывания царевича, и сей последний проживал там под чужим именем.

Но Толстой и Румянцев открыли вскоре и это убежище Алексея Петровича: поставляя вице-королю на вид данное им от русского царя полномочие, родительские права монарха и опасность войны с Россией — в то время, когда война с Турцией тяготила уже Австрию, Толстой и Румянцев довели дело до того, что царевич, не хотевший сначала и видеть сих уполномоченных, принял от них письмо своего родителя и, по-видимому, добровольно повиновался ему. <…> [C. 169]

<…>

Из царского письма к Меншикову, от 4 февраля 1718, видно, что Алексей Петрович накануне пред тем прибыл уже в Москву и что еще до приезда его постановлено было отрешить его от наследования престола. [C. 171]



ГЛАВА III.

МАНИФЕСТ ПРОТИВ АЛЕКСЕЯ ПЕТРОВИЧА.


В обнародованном 3 февраля, о преступлениях царевича, манифесте было сказано:

«Что большей части подданных российского монарха должно быть известно, с какою родительскою заботливостью старался он о воспитании перворожденного сына своего Алексея, но что все старания сии оставались тщетными; ибо царевич не внимал ни ласкам, ни гневу, ни даже отеческим наказаниям».

«Дабы обучить его воинскому делу, яко первому из мирских дел для обороны своего отечества, царь брал царевича во многие кампании воинские, удаляя впрочем всегда от опасностей, в которых монарх не щадил самого себя».

«Чтобы образовать в царевиче будущего государя, он был неоднократно оставляем в Москве для заведывания некоторыми отраслями государственного управления и был посылан к чужеземным дворам; но семя учения на камени пало, понеже царевич не точию оному следовал, но упражнялся непрестанно в обхождении с непотребными и подлыми людьми, которые грубые замерзелые обыкности имели».

«Желая отвратить царевича от таких непотребств, государь склонил его избрать себе в супружество из знатных чужестранных го-[C. 172]дарей свойственницу, и он, улюбя внуку тогда владеющего герцога Вольфенбиттельского и свояченицу родную его величества, государствующего цесаря Римского, сочетался с нею браком, но супружество cиe сопровождалось несогласием и ссорами, царевич не исправлялся нисколько, и напоследни еще при оной жене своей взял некакую бездельную и работную девку, и со оною жил явно беззаконно, оставя свою законную жену, которая потом вскоре и жизнь свою скончала, хотя и от болезни, однако ж не без мнения, что и сокрушение от непорядочного его жития с нею много к тому вспомогло».

«Когда царевичу было объявлено, что монарх, не имевший еще другого сына, решился оставить по себе престол лучше чужому доброму, неже своему непотребному, то царевич, сознавая себя во всем виновным и недостойным трона, изъявлял желание свое постричься в монахи».

«По прошествии данного на размышление срока, царевич, платя родителю своему неблагодарностью, бежал из С.-Петербурга, забрав с собою денег и помянутую женку, с которою беззаконно свалялся, и обременил Императорский Двор несправедливыми на царя жалобами и клеветами, скрывался под чужим именем, не хотел видеть присланных к нему царских уполномоченных, и напоследок, вынужденный необходимостью, принял от них письмо государя и решился возвратиться в Poccию».

«И хотя, — сказано далее в сем манифесте, — он сын наш, за такие свои противные от давных лет против нас, яко отца и государя своего, поступки, особливо ж за cиe на весь [C. 173] свет приключенное нам бесчестие чрез побег свой и клеветы, на нас рассеянные, от нас, яко злоречивый отца своего и сопротивлялся государю своему, достоин был лишения живота, однако ж мы, отеческим сердцем о нем соболезнуя, в том преступлении его прощаем и от всякого наказания освобождаем, однако ж, в рассуждении его недостоинства и всех вышеписанных и непотребных обхождений, не можем по совести своей его наследником по нас престола российского оставить, ведая, что он по своим непорядочным поступкам всю полученную по Божией милости и нашими неусыпными трудами славу народа нашего и пользу государственную утратит, которую с каким трудом мы получили, и не токмо отторгнутые от государства нашего от неприятелей провинции паки присовокупили, но и вновь многие знатные города и земли ко оному получили, також и народ свой во многих воинских и гражданских науках к пользе государственной и славе обучили, то всем известно. И тако мы, сожалея о государстве своем и верных подданных, дабы от такого властителя наипаче прежнего в худое состояние не были приведены, властью отеческою, по которой по правам государства нашего и каждый подданный наш сына своего наследства лишить и другому сыну, которому хочет оное определить, волен, и яко самодержавный государь для пользы государственной лишаем его сына своего Алексея за те вины и преступления наследства по нас престола Всероссийского, хотя б ни единой персоны нашей фамилии по нас не [C. 174] осталось, и определяем и объявляем по нас помянутого престола наследником другого сына нашего Петра, хотя еще и малолетна суща; ибо иного возрастного наследника не имеем; и заклинаем прежде помянутого сына нашего Алексея родительскою нашею клятвою, дабы того наследства ни в которое время себе не претендовал и не искал; желаем же от всех верных наших подданных духовного и мирского чина и всего народа всероссийского, дабы по сему нашему изволению и определению сего от нас назначенного в наследство сына нашего Петра за законного наследника признавали и почитали, и во утверждение сего нашего постановления на сем обещаем пред Святым алтарем, над Святым Евангелием и целованием креста утвердили. Всех же тех, кто сему нашему изволению в которое-нибудь время противны будут и сына нашего Алексея отныне за наследника почитать и ему в том вспомогать станут и дерзнут, изменниками нам и отечеству объявляем. И сие для всенародного известия повсюду объявить и разослать повелели». [C. 175]



ГЛАВА IV.

НАЧАЛО ПРОЦЕССА ЦАРЕВИЧА АЛЕКСЕЯ.


Утром 3 февраля гвардейские полки и две роты гренадер заняли все городские ворота Москвы. Знатнейшие светские и духовные особы собрались в зале Кремлевского дворца, где они долженствовали быть свидетелями победы, одержанной чувствами государя над чувствами родителя.

Алексей Петрович был введен в залу без шпаги: приблизясь к отцу своему, он пал к ногам его и не только словесно сознавал великость своих преступлений, но еще подал царю повинную, следующего содержания: «Всемилостивейший государь батюшка, понеже узнав свое согрешение пред вами яко родителем и государем своим, писал повинную и прислал оную из Неаполя, так и ныне оную приношу, что я, забыв должность сыновства и подданства, ушел и поддался под протекцию цесарскую. И просил его о своем защищении. В чем прошу милостивого прощения и помилования. Всенижайший и непотребный раб, и недостойный назватися, сын Алексей».

Помянутый выше манифест был прочтен царевичу пред всем собранием, и он подтвердил отречение свое от престола следующею присягою: [C. 176]

«Аз нижеименованный исповедую пред Святым Евангелием, что понеже я за мое прегрешение против моего государя и отца, его царского величества, лишен мне принадлежащего права наследства: я оное, ради моего прегрешения и неспособности, признаваю за праведное. И того ради обещаюся и клянуся Всемогущим Триипостасным Богом и судом его, что я воле моего государя и отца во всем повиноваться хощу; также наследства в государстве никогда, ни в какое время и никаким образом искать, или желать, или принимать не буду, напротив того признаваю я за истинного законного наследника брата моего царевича Петра Петровича, в чем целую Святой крест и Евангелие и подписую cиe собственною рукою».

Все находившиеся во дворце министры, генералы, офицеры и знатнейшие граждане присягнули, по прочтенному им присяжному листу, царевичу Петру Петровичу, яко будущему государю, и формально отреклись от прежнего наследника престола.

Из дворцовой залы царевич и все собрание последовали за монархом — в Успенский собор, где манифест был прочтен снова и духовенство, вместе с народом, присягнуло в верности новому наследнику престола: форма присяги была разослана впоследствии времени по всему государству, даже и во вновь завоеванные провинции. [C. 177]

Алексей Петрович должен был присягу свою подтвердить причащением Святых Тайн; и потом, для расспросов о его преступных советчиках, был отвезен в Тайную Канцелярию, находившуюся в селе Преображенском.

Прощение было обещано виновному царевичу с тем условием, чтобы он открыл по сущей истине все обстоятельства своего побега и побудительные к оному причины: почему на другой же день предложены ему вопросные пункты, в заключении коих было сказано: «Все, что к сему делу касается, хотя чего здесь и не написано, то объяви и очисти себя, как на сущей исповеди; ежели же что укроешь, а потом явно будет, на меня не пеняй; понеже вчерась пред всем народом объявлено, что за cиe пардон не в пардон». [C. 178]

Так как ответы несчастного царевича преисполнены мелочных повторений, обнаруживающих в нем малодушного преступника, то мы извлечем из них только то, что относится к самому существу дела.

1) Главнейшими руководителями царевича в неповиновении его родителю, в притворном отречении от трона и в избрании монашеского звания (вить де клобук не прибит к голове гвоздем, можно его и снять) были упомянутые выше: Александр Кикин и Никифор Вяземский. Сверх того, Алексей Петрович объявил, что на счет первого ответного письма своего к царю советовался он с князем Василием Владимировичем Долгоруким и Федором Матвеевичем Апраксиным; что Долгорукий говорил ему: давай де писем хоть тысячу, еще де когда что будет, старая де пословица: улита едет, коли то будет, это де не запись с неустойкою, как мы преж сего меж себя давывали; Апраксин же обещал склонить царя поступить согласно с желанием сына, что духовный отец его, С.-Петербургский протопоп Георгий, хотел говорить рязанскому митрополиту о принужденном будто бы пострижении царевича в монахи; что об этом же писал он, царевич, к Кикину и другому духовному отцу, Иакову; но что любовница его предварительно не знала о побеге и увезена из С.-Петербурга обманом, потому что царевич просил ее проводит его до Риги, говоря, что он едет в Вену, с тайными от мо-[C. 179]нарха поручениями касательно Оттоманской Порты.

2) Во время тяжкой болезни царя Алексей Петрович не имел ни с кем разговоров о его кончине.

3) О побеге царевич давно уже и неоднократно говаривал с Кикиным. Сей последний советовал ему, пробыв за границею года два-три, под предлогом пользования водами, посетить Голландию или Италию и потом приискать себе убежище в Вене или Париже. По совету же Кикина посланное из Либавы письмо означено писанным будто бы из Кенигсберга. Самый побег был известен только тому же Кикину и управителю Ивану Афанасьеву большому. Последние письма в Poccию были отправлены царевичем из Штаргарда не только к Кикину, но к Никифору Вязямскому, Федору Дубровскому, Ивану Нарышкину и к Сибирскому царевичу, в одинаковой силе, дабы чрез то отклонить подозрение от Кикина, который сверх того советовал царевичу: будет де отец к тебе пришлет кого тебя уговаривать, то не езди, он де тебе голову отсечет публично.

4) Во время укрывательства своего царевич дважды получил известия из России, чрез графа Шенборна, уведомлявшего притом Алексея Петровича о том, что убежище его сделалось известным царю, и приславшего копию с письма австрийского резидента в С.-Петербурге Блеера, писавшего, что о царевиче есть некакие розыски домашними его, что заметны беспокойства в армии, находящейся в Мекленбургском герцогстве, что умышляют на жизнь царя с тем, [C. 180] чтобы царицу с сыном сослать, где ныне старая царица, а ее взять к Москве и сына ее, который пропал без вести, сыскав, посадить на престол и протчее.

5) По настоятельному требованию секретаря графа Шенборна, Кеиля, царевич писал из Неаполя два письма в Poccию: одно к сенаторам, а другое к архиереям для того, чтобы уничтожить слухи, будто он умер или пойман и сослан в Сибирь. Царевичу не позволили взять копий с этих писем, от 8 мая 1717 года, равно не осталось у него и черновых, но, сколько он припомнит, они были следующего содержания: «Я чаю вам, и всем, удивительно, мой безвестный отъезд, на что меня принудило великое озлобление, что едва и в монашество не облекли, но Бог дал мне случай отлучиться, под охранение некоторой высокой особы (понеже мне именовать никого не велено), обретаюсь до времени, когда Господь повелит возвратиться, прошу, не забудьте меня. А будет кто от хотящих в людях память о мне загладить и будет разглашать, что я умер или что иное худо, не извольте верить, и других утвердить, понеже жив есмь, и в добром здравии, Богу, и благодетелем моим хранящим мя, которые меня обещались не оставить и во великой нужде помогать, а я вам и всему отечеству доброжелательный до гроба моего».

При отъезде Алексея Петровича из Вены, граф Шенборн говорил ему: «Цесарь де тебя не оставит, и будет де случай, будет по cмepти отца, и вооруженною рукою хочет тебе помогать на престоле». [C. 181]

Я вас не о том прошу, — отвечал царевич, — только чтоб содержать меня в своей протекции, а иного я не желаю.

Сверх того царевич показал, что он от разных в разные времена слышал, а достойны к доношению: слышал я от Сибирского царевича, что говорил де мне Михайло Самарин, что де скоро у нас перемена будет, будешь ли де ты добр ко мне, будет де тебе добро будет, а что де Самарин говорит, то сбывается: сказал Сибирский; а какая перемена не явил; еще ж он мне сказал в марте месяце 1716 года, в апреле де месяце, в первом числе, будет премена, и я стал спрашивать, что? И он сказал, или де отец умер, или разорится Питербург, а я де во сне видел. И как оное число прошло, я спросил, что ничего не было, и он сказал, что де может быть в другие годы, в сей день, я де не сказывал, что нынешнего года, только смотрите апреля первого числа, а когда де, я не знаю. Никифор Вяземский, приехав с Москвы и в Торун, сказывал мне, что слышал де я от Александра Сергеева, что государю больше пяти лет не жить, а откудова де он ведает, не знаю. Будучи при Штетине, князь Василей Долгорукий, едучи верхом, со мною говорил: кабы де на государев жестокий нрав, да не царица, нам бы де жить нельзя, я бы де в Штетин первый изменил».

Через несколько дней по подписании сих пунктов царевичем некоторые соучастники и единомышленники его были подвергнуты пытке и допросам: опасаясь, чтобы сим способом не [C. 182] обнаружилось многое, им утаенное, Алексей Петрович подал дополнительное показание, ничтожное в существе своем, но важное для тех, кого касалось оно.

«Еще ж в пополнение по данным пунктам в очистку доношу, что забыл. При отъезде, не упомню в который день, в разговорах с Феодором Дубровским он меня спросил, едешь ли к отцу, поезжай де для Бога, и я ему молвил, я поеду, Бог знает к нему или в другую сторону, и он молвил, многие де ваша братья бегством спасалися, я де чаю, тебя сродники не оставят. Еще ж Семен Нарышкин, встретяся со мною меж Мемля и Королевца, говорил: напрасно де ты едешь, мог бы де ты побыть там и долго; мы де верные к тебе о том думали, и Кикин де тебе писал, и я ему сказал, что писано, о том я не мог догадаться; и он молвил, уж де быть тому так. Иван Афанасьев, пред отъездом моим, при объявлении моем о побеге, принес мне пункт о домашних поведениих, чтоб я подписал, как быть без меня (что я всегда отъезжая делывал), на что я ему сказал, на что мне подписывать, когда я уеду, и он мне молвил, мнe де сие в очистку будет; еще ж мнe предложил, чтоб послать в Копенгаген для лица, запасов и людей. — Он же мнe приговорил, чтоб увезти девку мою обманом, как написано в большом письме, и чтоб ей и людям, которые со мною, не сказывать о сем, что намерен бежать. Еще ж он приговорил, взять денег у Ильи Исаева, [C. 183] на десять тысяч червонными, и больше, что там по заплате явилось, о чем явлено в большом письме. И cиe все по предложению его сделано».

Бесспорно, что помянутые вопросные пункты долженствовали быть тягостны для царевича: они изумили и смешали его до того, что он, против данного единомышленникам своим обещания, обнаружил некоторых из них. [C. 184]



ГЛАВА V.

МЕРЫ К РАСКРЫТИЮ ДЕЛА О ЦАРЕВИЧЕ.


Немедленно был послан курьер к Меньшикову с указом о взятии под стражу Кикина, Вяземского и других единомышленииков царевича: когда монарх писал указ сей, камер-паж Баклановский, находившийся в кабинете царя, заглянул в бумагу и, узнав содержание оной, бросился на почту и с эстафетою отправил обо всем известие к Кикину; но царский гонец обогнал сию эстафету: между тем поспешный выход Баклановского из комнаты показался царю подозрительным, начались розыски, и все дело тотчас вышло наружу: Кикин назначал Баклановскому 20000 рублей, если он в случае опасности уведомит его о том заблаговременно.

Монарший гонец скакал с такою поспешностью, что уже 6 февраля по приказанию Меньшикова генерал-майоры Голицын и Салтыков захватили Александра Кикина, вскоре потом Ивана Афанасьева, Сибирского царевича и других подозрительных людей, которые и были препровождены в Москву.

Через несколько дней был арестован в С.-Петербурге президент Следственной комиссии de repetendus князь Василий Владимирович Долгорукий; [C. 185] бумаги его были запечатаны, и на место его назначен князь Петр Михайлович Голицын. В то же время взяты под стражу: Михаил Владимирович Долгорукий, Петр Матвеевич Апраксин, Богдан Гагарин, Иван Нарышкин, Василий Глебов, секретарь князя Меншикова Волков, архимандрит Симоновского монастыря Петр и многие дамы знатнейших фамилий, равно секретари и служители Кикина. Имения арестантов были описаны; сами они, под надзором гвардейских офицеров, отправлены поодиночке в Москву, и по дороге между обеими столицами на каждом яму учреждены заставы с повелением до окончания следствия не пропускать никого, кроме тех проезжающих, подорожные коих подписаны самим царем или всеми членами Сената.

Князь Яков Федорович Долгорукий в письме своем к монарху, исполненном теплоты чувств и напоминаний о заслугах его рода, молил царя о помиловании помянутых своих родственников; но, не взирая на cиe ходатайство, начатое следствие продолжалось безостано-[C. 186]вочно.

Между тем показания некоторых единомышленников царевича повели к новым, весьма важным открытиям, в особенности на счет событий в Суздальском монастыре, где поведе-[C. 187]ниe постриженной в монахини царицы Евдокии обнаруживало предательские замыслы, в коих принимала участие и царевна Мария Алексеевна.

Петр I предварительно отправил гвардии капитана-поручика Скорнякова-Писарева в Суздальский монастырь, для исследования дела на ме-[C. 188]сте. Посланный нашел бывшую царицу не в монашеской, а в светской одежде: в поминальной таблице; на жертвеннике тамошней Благовещенской церкви вписана она как царица Евдокия, а не как старица Елена; имени же настоящей царицы Екатерины в таблице сей вовсе не упомянуто; сверх того открыты многие соучастники в преступлениях царственной монахини и вместе с нею по повелению монарха препровождены в Москву.

Не доезжая нескольких верст до столицы, виновная Елена 15 февраля отправила к царю следующее письмо: «Всемилостивейший государь! В прошлых годех, а в котором не упомню, при бытности Семена Языкова по обещанию своему пострижена я была в Суздальском Покровском монастыре в старицы, и наречено мне было имя Елена, и по пострижении во иноческом платье ходила я полгода, и не восхотя быть инокою, оставя монашество и скинув платье, жила в том монастыре скрытно, под видом иночества, мирянкою, и то мое скрытие объявилось чрез Григорья Писарева, и ныне я надеюсь на человеколюбивые Вашего величества щедроты, припадая к ногам Вашим прошу милосердия, того моего преступления о прощении, чтоб мне безгодною смертию не умереть, а я обещаюся по-прежнему быть инокою и пребыть в иночестве до смерти своей и буду Бога молить за тебя государя. Вашего величества раба, бывшая жена Ваша Авдотья. Невзирая на cию повинную, следствие про-[C. 189]должалось своим порядком: открылось, что постриженная в монахини царица находилась в подозрительных связях с разными светскими и духовными лицами, особенно с генерал-майором Степаном Богдановичем Глебовым, который посещал ее даже в ночное время; в келье Елены найдены бумаги, обнаруживавшие, что замышляли о важной государственной перемене. Главою сего заговора был предприимчивый и хитрый ростовский епископ Досифей. Говоря бывшей царице о виденных им явлениях свыше и о слышанных от святых образов гласах, Досифей питал в Евдокие-Елене преступные надежды, уверяя ее, что она вскоре снова будет на троне, когда же проходили годы и не сбывались пророчества Досифеевы, он причиною сему поставлял тяжкие грехи покойного родителя экс-царицы, погрязшего всем телом в адской бездне: по прошествии года Досифей говорил, что действием молитв его грешник по пояс освободился уже из ада, снова через год он был в аду только по колена и епископ предрекал вскоре совершенное его освобождение. Обманы и лжи Досифея действовали на бывшую царицу, действовали на сестру монарха, действовали и на многих других, между тем как cyeвериe, месть и страх увлекали прочих членов Суздальского монастыря к участию в заговоре, или, по крайней мере, к молчанию об оном. Показания некоторых из этих лиц обнаружили, что бывшая царица в последнее время своей монастырской жизни говорила уже со многими повелительным тоном: так, например, казначее Маремьяне, которая о снятьи платья чернического и о неистовом ее жи-[C. 190]тии, что стал к ней ходить Степан Глебов, безвременно воспрещала, она де бывшая царица многажды говаривала: «Что воздал государь стрельцам, вить де вы знаете, а сын де мой уже из пеленок вывалился», в другой раз, монастырскому управителю Сурмину, который объявил епископу Досифею о ночных посещениях Глебова, сказала она: «Для чего ты, вор, такие слова говоришь, знаешь ли де ты, что у меня сын жив и тебе за то заплатит?»

Между тем царевич объявил монарху собственноручным письмом, что, не доезжая Либавы, встретился он с царевною Mapиeю Алексеевною, возвращавшеюся из Карлсбада, и услышал от нее впервые об откровениях, бывших епископу Досифею свыше.

После долгого запирательства, Досифей сознался, напоследок, во всех своих обманах и преступлениях и был предан суду российских и греческих архиереев, приговоривших предать его гражданской власти яко преступника заповедей Божиих и указов государевых. Впрочем, сперва надлежало лишить Досифея его архиерейского сана, а духовный суд считал себя не вправе приступить к этому без разрешения патpиapxa: вследствие сего монарх спросил членов сего суда: могут ли они посвятить кого-либо в епископы без разрешения пaтpиapxa?.. И получив ответ, что могут, сказал: так можете же и рассвятить его! Это было исполнено: Досифей лишен епископского сана и наречен Демидом. [C. 191]

В обнародованном 5 марта манифесте были изложены вины вышепомянутых преступников; через несколько дней совершена смертная казнь над Глебовым, Досифеем, Кикиным, Вяземским и другими преступниками: они были колесованы, и головы их взоткнуты на длинных шестах вокруг тела Глебова, на устроенной нарочно для тoгo стене, на коей написаны были преступления казненных. Камер-паж Баклановский был наказан телесно.

Кому-то вздумалось поздравить царя с отвращением угрожавшей ему опасности, и Петр I отвечал на это: «Когда огонь солому или другую легкую и удобь сгораемую найдет материю, то распространяется от часу далее; но коль скоро дойдет до железа или камня, то сам собою угошается». Духовный суд даровал жизнь бывшей царице Евдокии: она сослана в Новоладожский монастырь; суд светский приговорил царевну Марию Алексеевну к заключению в Шлиссельбургскую крепость.

Большая часть прочих арестантов для дальнейшего исследования была препровождена в С.-Петербург, куда ожидали из Берлина и царевичеву девку Афросинью.

Впрочем, еще в Москве были оправданы и освобождены: князь Михаил Долгорукий, Петр Апраксин, Михаил Самарин и секретарь князя [C. 192] Меншикова Волков: велено было распечатать их домы и освободить взятых под стражу их людей.

Между тем некоторые из допрошенных единомышленников царевича снова запутали его в своих показаниях.

Дворецкий Иван Афанасьев объявил: «Слышал де он от брата, как царевич, сердитуя на Анисью Толстую и князя Меншикова, на свояченицу его Варвару Арсеньеву, говорил, обещая их на кол посадить, также и на Олсуфьевых сердитует же. Он же де, сердитуя на канцлера графа Головкина и на Трубецкого князя, говаривал, что он женился на кронпринцессе будто от них: навязали де ему на шею жену чертовку, разве де умру, то де им не заплачу, а сына де его Александра Головкина голове быть на коле. — И он де, Иван, ему царевичу говорил: для чего так дерзостно говорить? — И он де царевич сказал: я де плюну на всех, здорова б де мне была чернь. Когда де будет мне время без батюшка, тогда де я шепну архиереям, а архиереи де приходским священникам, а священники прихожанам, тогда де они и не хотя меня владетелем учинят. — Он же де царевич говаривал, попомните меня, что Петербург недолго за нами будет. А когда де его царевича к государю или куда в гости со отцом позовут кушать, также и для спуску кораблей, тогда говаривал, лучше бы де я на каторге был, или лихорадкою лежал, а нежели бы де там был». [C. 193]

Служитель Федор Эварлаков показал: «В прошлом 1715 году царевич (еще как жена его царевичева была жива) одному ему объявил: „Жаль де мне, что так не сделал, как мне Кикин приговаривал, чтоб уехать во Францию, там бы де я покойнее здешнего жил, пока Бог изволил, или б де лучше жил в Михайловском монастыре в Kиeве, или б де в полону, нежели здесь“. — Да он же де царевич принимывал нарочно лекарства, притворяя себе болезнь, когда случивалося в поход куда ехать, чтоб ему избавиться от походу».

Сознавшись в справедливости сих показаний, Алексей Петрович присовокупил, «что Иван Афанасьев про меня пьянаго писал, что я говаривал с ним, в том я не запираюсь, хотя и не помню всего слова от слова, однако ж пьяный всегда вирал всякие слова и имел рот незатворенный, и такие слова с надежды на людей бреживал, но в первой повинной не написал всего забытием».

Показания Афанасьева и Эварлакова тем более имели веса, что и Федор Дубровский сознался в том, что он также знал о преднамеренном побеге царевича, тогда как Алексей Петрович участниками в этой тайне объявил только Кикина и Афанасьева. [C. 194]

<…>



ГЛАВА VIII.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДСТВИЯ ПО ДЕЛУ ЦАРЕВИЧА.


После казни Досифея и прочих преступников правительство для окончательного решения дела поджидало только требуемых сведений из Вены и возвращения царевичевой любовницы Афросиньи: протекло около восьми недель, и вскоре обнаружилась вся великость вины Алексея Петровича.

Из показаний этой Афросиньи открылось, что царевич, кроме объявленных им самим трех писем в Poccию, писал еще к одному аpxиepeю, имени коего Афросинья не знала, а притом никакого иноземца (следовательно и секретаря Кеиля) не было; что сказывал ей он же царевич, что будто в Мекленбургии в войске бунт и то будто он слышал из курантных ведомостей. А потом ей же сказывал, уже де бунт и в городех близко Москвы, и то из писем прямых, а от кого, не сказал, и радовался тому, и говаривал, вот де Бог делает свое. А про побег де царевичев ведали, что он же ей сказывал, четверо, в том числе и царевна Марья Алексеевна, а сказал де ей так, что я де хочу скрыться. — Он же говоривал: я де старых всех переведу, а изберу де себе новых по своей воле. — Он же де когда слыхал о каких видениях или читал в курантах, что в Петербурге тихо и спокойно, тогда говаривал, что [C. 202] то не даром, может быть, либо отец мой умрет, или-бо бунт будет. — Сверх того, по показанию Афросиньи, царевич писал многие письма к цесарю, из коих черновые сожжены ею по приказанию Алексея Петровича.

В то же время между привезенными бумагами царевича найдены собственноручные черновые письма его к российским сенаторам и архиереям, следующего от слова до слова содержания:

1) К сенаторам: «Превосходительные господа сенаторы! Как вашей милости, так и всему народу чаю не без сумнения мое отлучение от Российских краев и пребывание безызвестное по се время, на что меня принудило от любезнейшего отечества отлучитися ничто иное, токмо (как вам уже известно) всегдашнее озлобление и беспорядок. А паче же в начале 1716 году, едва было и в черное одеяние не облекли меня без всякой моей вины, всем вам известно. Но всемилостивый Господь тогда мя избавил от сего и прошлой осени дал мне такой случай отлучитися от любезного отечества и вас, чего я, аще бы не сей случай, никогда бы хотел оставить. И ныне обретаюся благополучно и здраво под хранением некоторой высокой персоны до времени, в неже Господь, сохранивый мя, повелит явитися мне паки во отечестве, в котором случае прошу вас не оставить меня, а ныне, буде есть или были какие ведомости о мне, что я в живых не обретаюся или ино что, [C. 203] хотя в людех память о мне изгладить, не извольте верить; Богу, хранящу мя, и благодетелем моим, не оставлющим мя, которые и впредь в нужном случае обещалися не оставить меня, жив есмь и пребываю всегда Вашему превосходительству и всему отечеству доброжелательный».

2) К архиереям: «Преосвященный Владыко! Я чаю как вашей святыни, так и всему народу, не без сумнения мое неизвестное отлучение от отечества, но на cиe мя принудило всегдашнее безвинное озлобление, и едва было мя нужею и в монашество не облекли, о чем вам чаю известно, те же люди которые и родительнице моей cиe учинили, но всемилостивый Бог молитвами вашими сохранил мя и привел под охранение некоторого великого государя, и обретаюся благополучно и здраво до времени, в неже Господь повелит мне явитися. В котором случае прошу вас меня ныне не оставить, аще же есть или были ведомости какие о мне (хотя память в народе о мне изгладить), что меня в живых нет или ино что, не извольте верить и людей благоволите утвердить, понеже жив есмь и пребываю всегда вам доброжелательный».

Эти черновые письма противоречили прежним показаниям царевича: в особенности слово ныне, написанное дважды и потом вымаранное, обнаруживало, со стороны Алексея Петровича, некоторые властолюбивые и мятежные замыслы. [C. 204]

В новом повинном письме своем, от 14 мая, царевич, сознаваясь в том, что писал на отца жалобы к цесарю, утверждал, что он по крайней мере никогда не отсылал их к нему; равно запирался и в прочих, взводимых на него Афросиньею обвинениях, но на очных с нею ставках напоследок объявил, что хотя и отсылал письма к цесарю, но в этих письмах упоминалось только о его побеге, что писал к аpxиepeям, что говорил с царевною Mapиeю Алексеевною о намерении своем скрыться из России и что о замыслах его знали Дубровский, Нарышкин и Кикин: впрочем, царевич оставался при прежнем своем показании, что письма к сенаторам и архиереям писал он не по собственному побуждению, но по настоянию секретаря Кеиля.

В другом письме, от 16 мая, Алексей Петрович между прочим объявил, что он писал и к аpxиepeю Киевскому, полагаясь в особенности на сего пастыря, и приложил копию с письма сего, одинакового содержания с письмом к другим архиереям.

Того же числа царевич был спрашиван по пунктам, написанным рукою монарха, и отвечал на оные следующее:

1) «Кто из светских ведал твое намерение и склонность к противности, и какие слова бывали от тебя или от них тебе?» — Чтоб кто намерение мое знал худое какое бы нибудь, окроме тех, которых объявил, не знаю никого, или бы кто мне говорил.

2) «О бунте, что сказал Иван Афанасьев, еще было до наследства?» — Что с Иваном Афанасьевым, то говаривал пьяный, чая быть бунту. [C. 205]

3) «Слово ныне дважды, в какую силу написано?» — Слово ныне дважды, то описался, а что однова написал было, чтоб оные письма были явлены в люди, и тем бы может быть, чтоб за меня больше стали в народе, применяясь к ведомостям печатным, и потом подумал, что то дурно, и вымарал.

4) «Когда слышал по письму Блеерову, что будто бунт в Мекленбургии в войске, радовался и говорил, Бог де не так делает, как отец мой хочет, а когда радовался, то, чаю, не без намерения было, ежели б впрямъ то было, то, чаю, и пристал бы к оным бунтовщикам и при мне?» — Когда слышал о Мекленбургском бунте, радуяся говорил, что Бог не так делает, как отец мой хочет, и когда бы оное так было и прислали б по меня, то я бы к ним поехал, а без присылки поехал ли, или нет, прямо не имел намерения, а паче и опасался без присылки ехать. А когда б прислали, то б поехал, а чаял быть присылке по смерти вашей, для того, что писано во оном, что хотели тебя убить, и чтоб живого тебя отлучили не чаял, а хотя б и при живом прислали, когда б они сильны были, то б мог и поехать.

Чтобы яснее видеть истинные чувства царевича, монарх 26 мая поручил Толстому и Бутурлину спросить его снова о том, к чему действительно клонилось, в письме к аpxиepeям, выражение: ныне не оставьте, — на что Алексей Петрович отвечал, что слово cиe написал он для того, чтоб когда оное было в люди явлено, то бы как-нибудь, или прошением или угрозами, за него вступились. [C. 206]

Не только показания Афросиньи, но и полученные из Вены, от резидента Веселовского, сведения немало повредили царевичу, обнаружив его скрытность и нераскаяние в столь важных проступках: Веселовский донес монарху, что граф Шенборн, допрашиванный пред всеми императорскими министрами, объявил, что ни он, ни секретарь его Кеиль никогда не принуждали царевича писать в Poссию, что, напротив того, сам Алексей Петрович прислал к Шенборну три письма для отправления к сенаторам и архиереям, но он удержал эти письма у себя и потом представил их Веселовскому нераспечатанными. — Царевич не мог не сознаться в справедливости показания графа Шенборна.

Сердце монарха обливалось кровью при мысли, что он должен представить народу в сыне своем лжеца и явного врага своего, — представить тому самому народу, который в этом сыне обык уже чтить будущего своего владыку; но правосудие одержало верх над родительскими чувствами, и 14 июня по повелению государя собрались в присутствие Сената архиепископы, епископы, архимандриты, министры, сенаторы, воинские и гражданские чины, равно знатнейшее дворянство, всего 144 человека. Преступный царевич был введен в залу собрания, где прочтена при нем выписка из дела, содержавшая в себе изложение всех родительских попечений о виновном сыне, с самого его младенчества, и поступков сего же сына, со времени его совершеннолетия. — Царевич по прочтении выписки подтвердил пред всем собранием, что все показанное в оной справедливо и он признает себя виновным. [C. 207]

Вслед за тем царь вручил духовным и мирским чинам повелительные указы:

1) «Преосвященным митрополитам, и архиепископам, и епископам, и прочим духовным. Понеже вы ныне уже довольно слышали о малослыханном в свете преступлении сына моего против нас, яко отца и государя своего, и хотя я довольно власти над оным по божественным и гражданским правам имею, а особливо по правам российским (которые суд между отца и детей и у партикулярных людей весьма отмещут), учинить за преступлениe по воле моей без совету других, а однако ж боюсь Бога, дабы не погрешить. Ибо натурально есть, что люди в своих делах меньше видят, нежели другие в их. Тако ж и врачи, хотя б и всех искуснее который был, то не отважится свою болезнь сам лечить, но призывает других. Подобным образом и мы cию болезнь свою вручаем вам, прося лечения оной, боясь вечныя смерти; ежели б один сам оную лечил, иногда бы не познав силы в своей болезни, а наипаче в том, что я с клятвою суда Божия писменно обещал оному своему сыну прощение и потом словесно подтвердил, ежели истинно скажет. Но хотя он cиe и нарушил утайкою наиважнейших дел и особливо замыслу своего бунтовного против нас, яко родителя и государя своего; но однако ж, дабы не погрешить в том, и хотя cиe дело не духовного, но гражданского суда есть, которому мы оное на осуждение беспохлебное чрез особливое объявление ныне ж предали. Однако ж мы, желая всякого о сем известия, и вос-[C. 208]поминая слово Божие, где увещевает в таковых делах вопрошать и чина священного о Законе Божии, как написано во Главе 17 Второзакония, желаем и от вас аpxиepeев и всего духовного чина, яко учителей слова Божия, не издадите каковый о сем декрет, но да взыщете и покажете о сем от Священного Писания нам истинное наставление и рассуждение; какого наказания cиe богомерзкое и Авессаломову прикладу уподобляющееся намерение сына нашего по божественным заповедям и прочим Святого писания прикладам и по законам достойно; и то нам дать за подписанием рук своих на письме, дабы мы, из того усмотря, неотягченную совесть в сем деле имели, в чем мы на вас, яко по достоинству блюстителей божественных заповедей и верных пастырей Христова стада, и доброжелательных, отечествия, надеемся, и судом Божиим, и священством вашим заклинаем, да без всякого лицемерства и пристрастия в том поступите».

Такого же содержания дан указ министрам, Сенату и стану воинскому и гражданскому, с повелением вершить дело, не фластируя царю, но, несмотря на лицо (сказано в заключении), сделайте правду и не погубите душ своих и моей, чтоб совести наши остались чисты в день страшного испытания и отечество наше безбедно.

16 июня предложены были царевичу членами суда дополнительные вопросные пункты насчет упомянутых выше писем австрийского резидента Блеера и насчет некоторых преступ-[C. 209]ных надежд, обнаруженных Алекееем Петровичем в разговорах с своими приверженцами. Подсудимый должен был объявить все без утайки, не надеясь на то, что он сын государя; ибо буде не объявит, то принуждены будут с ним поступать, яко с простым, в таких винах обретающимся.

Видя, что ложь и извороты не приносят ему ни малой пользы, царевич принужден был уступить необходимости и сознался, что в доставленном к нему письме Блеера было сказано, что Абрам Лопухин (брат бывшей царицы) приглашал Блеера к себе в дом, расспрашивал о царевиче, говоря: за него де здесь стоят и заворашиваются де уже кругом Москвы; что на чернь надеялся он царевич, слыша от многих, чтo его царевича в народе любят, а именно от Сибирского царевича, и от Дубровского, и от Никифора Вяземского, и от отца своего духовного протопопа Иякова, который ему говаривал, что де его в народе любят и пьют про его здоровье, говоря и называя его надеждою российскою; что надеялся он же царевич на людей, которые старину любят, а познавал де их от разговоров, когда с ними говаривал, и они де старину хвалили и о делах отцовых с противностью разговаривали; к тому ж де князь Василий Долгорукий говорил ему, что он умнее отца своего и что отец его хотя и умен, только умных людей не знает, а об нем де говорил: ты де умных людей знать будешь лучше.

17 числа министры, Сенат и прочие члены суда постановили сделать выписку приличных [C. 210] сему случаю статей из Священного Писания, Уложения и Воинских Артикулов <…> [C. 211]

<…>

По выслушания сей выписки из законов Божеских и человеческих все назначенные к суду особы были призываны, поодиночке, к министрам и сенаторам для объявления своих мнений; потом сами министры и сенаторы, по-[C. 213]рознь, подали свои голоса. Все мнения, объявленные под присягою и по чистой хриcтиaнcкой совести, были согласны между собою: царевич единогласно признан достойным смерти.

В 18 день июня, вследствие помянутого выше Повелительного указа, представлено монарху рассуждение Духовного чина, подписанное наместником патpиapxa Стефаном Яворским и 13 другими особами духовного звания. [C. 214]

<…>

21 июня тайный советник Петр Андреевич Толстой, по именному указу, представил рассужение cиe в Сенат ради сообщения к вышеупомянутому делу. [C. 217]



ГЛАВА IX.

ОСУЖДЕНИЕ ЦАРЕВИЧА.


Незадолго до произнесения приговора страх вынудил еще несколько показаний у царевича.

«Прежде де сего, как был у него царевича в Питербурхе духовник его, протопоп Яков Игнатьев, и он де царевич в то время у него исповедывался, и на той исповеди сказывал ему Якову, я де желаю отцу своему смерти, и он де мне сказал, Бог де тебя простит: мы де и все желаем ему смерти. — Также будучи ныне в Москве, как исповедывался отцу ж своему духовному архимандриту Данилова монастыря, что в Переславле-Залеском, Варлааму, на исповеди сказывал, что он отцу своему в повинных своих сказал не все, но утаил многих и желал де ему отцу своему смерти, и он де Варлаам сказал ему: Бог де тебя простит, а надобно де тебе отцу своему правду сказать».

Напоследок царь поручил тайному советнику Толстому следующее: «Сего дня, после обеда, съезди к сыну моему, и спроси его, и запиши для ведения: 1) Что причина, не слушал меня, и нимало ни в чем не хотел делать того, что мне надобно, и ни в чем не хотел угодное делать, хотя ведает, что cиe в людех не водится, также грех и стыд. 2) От чего так бесстрашен был и не опасался за непо-[C. 218]слушание наказания. 3) Для чего иною дорогою, а не послушанием (как я говорил сам ему) хотел наследства и о прочем, что к сему надлежит, спроси».

На cиe царевич, 22 июня, собственноручным письмом, ответствовал: «моего ко отцу моему непослушания и что не хотел того делать, что ему угодно, хотя и ведал, что того в людех не водится, и что то грех и стыд, причина то, что со младенчества моего несколько жил с мамою и с девками, где ничему иному не обучился, кроме избных забав, а больше научился ханжить, к чему я и от натуры склонен, а потом когда меня от мамы взяли, также с теми людьми, которые тамо при мне были, а именно Никифор Вяземский, Алексей да Василий Нарышкины; и отец мой, имея о мне попечение, чтоб я обучался тем делам, которые пристойны к царскому сыну, также велел мне учится немецкого языку и другим наукам, что мне было зело противно, и чинил то с великою леностию, только б чтобы время в том проходило, а охоты к тому не имел. А понеже отец мой часто тогда был в воинских походах, а от меня отлучался, того ради приказал ко мне иметь присмотр светлейшему князю Меньшикову, и когда я при нем бывал, тогда принужден был обучаться добру, а когда от него был отлучен, тогда вышепомянутые Вяземский и Нарышкины, видя мою склонность ни к чему иному, только чтоб ханжить и конверсацию иметь с попами и чернцами, и к ним часто ездить и подпивать, а в том мне не токмо претили, но и сами то ж со мною охотно делали. А понеже они от младенчества [C. 219] моего при мне были и я обыкл их слушать и бояться, и всегда им угодное делать, а они меня больши отводили от отца моего и утешали вышепомянутыми забавами, и помалу-помалу не токмо дела воинские и прочие от отца моего дела, но и самая его особа зело мне омерзела. И для того всегда желал от него быть в отлучении, а когда уже было мне приказано в Москве государственное правлениe в отсутствии отца моего, тогда я, получа свою волю (хотя я и знал, что мне отец мой то правление вручил, приводя меня по себе к наследству), и в большие забавы с попами, и с чернцами, и с другими людьми впал. К тому ж моему непотребному обучению великий помощник был мне Александр Кикин, когда при мне случался. А потом отец мой, милосердуя о мне и хотя меня учинить достойна моего звания, послал меня в чужие краи, но и тамо я, уже в возрасте будучи, обычая своего не пременил, и хотя мне бытность моя в чужих краях учинила некоторую пользу, однако ж вкорененных во мне вышеписанных непотребств вовсе искоренить не могла. — А что я был бесстрашен и не боялся за непослушание от отца своего наказания, и то происходило ни от чего иного, токмо от моего злонравия (как сам истинно признаю), понеже хотя и имел я от отца моего страх, однако ж не такой, как надлежит сыну иметь, но токмо чтоб от него отдалиться и воли его не исполнить: о чем объявляю явную здесь тому причину. Когда я приехал из чужих краев к отцу моему в Санктпитербурх, тогда принял он меня милостиво и спрашивал, не забыл ли я то, чему учился, на что я сказал, [C. 220] будто не забыл, и он мне приказал к себе принести моего труда чертежи, но я опасался того, чтобы меня не заставил чертить при себе, понеже бы не умел, умыслил испортить себе правую руку, чтоб невозможно было оною ничего делать, и набив пистоль, взяв в левую руку, стрелил по правой ладони чтоб пробить пулькою, и хотя пулька миновала руки, однако ж порохом больно опалила, а пулька пробила стену в моей каморе, где и ныне видимо, и отец мой видел тогда руку мою опаленную, и спрашивал меня, о причине как учинилось, но я ему тогда сказал иное, а не истину, от чего мочно видеть, что хотя имел страх, но не сыновской. — А для чего я иною дорогою, а не послушанием хотел наследства, то может всяк легко рассудить, что я уже, когда от прямой дороги вовсе отбился и не хотел ни в чем отцу моему последовать, то каким же было иным образом искать наследства, кроме того, как я делал, и хотел оное получить чрез чужую помощь; и ежели бы до того дошло, и цесарь бы начал то производить в дело, как мне обещал, и вооруженною рукою доставить меня короны российской, то б я тогда, не жалея ничего, доступал наследства, а именно ежели бы цесарь за то пожелал войск российских в помощь себе против какого б нибудь своего неприятеля или бы пожелал великой суммы денег, то б я все по его воли учинил, также и министрам его и генералам дал бы великие подарки. А войска его, которые бы мне он дал в помощь, чем бы доступать короны российской, взял бы я на свое иждивение, и одним [C. 221] словом сказать, ничего бы не жалел, только чтобы исполнить в том свою волю».

Эти пункты и ответное письмо Алексея Петровича, равномерно, были приобщены к делу, по соображении коего все присутствовавшие в Сенате особы, 24 июня, произнесли приговор: что он царевич Алексей за вышеобъявленные есть вины свои и преступлении главные против государя и отца своего, яко сын и подданный его вeличества, достоин смерти.

«Хотя сей приговор (сказано в заключении сего акта, подписанного Меншиковым, Апраксиным, Головкиным, Долгоруким, Мусиным-Пушкиным, Стрешневым, Шафировым и другими, всего 124 особами) мы, яко раби и подданнии, с сокрушением сердца и слез излиянием изрекаем, в рассуждении, что нам, како выше объявлено, яко самодержавной власти подданным, в такой высокой суд входить, а особливо на сына самодержавного всемилостивеишего царя и государя своего оный изрекать, не достоило было: но, однако ж, по воле его то, сим свое истинное мнение и осуждение объявляем, с такою чистою и христианскою совестию, как уповаем непостыдни в том предстать пред страшным праведным и нелицемерным судом Всемогущего Бога; подвергая впрочем сей наш приговор и осуждение в самодержавную власть, волю и милосердое рассмотрение его царского величества, всемилостивейшего нашего монарха». [C. 222]

26 числа приговор был прочтен царевичу; страх близкой смерти до такой степени поразил его, что он вскоре по выходе из Сената лишился чувств и впал в продолжительный, предсмертный обморок.

Искусство врачей возвратило несчастливца на несколько часов к жизни, — но ни утешения окружавших его особ, ни нежное yчacтиe родителя, забывшего в сии минуты все, кроме любви к преступному сыну, не могли истребить в нем разрушительных следов объявшего его ужаса: все пособия медицины были тщетны.

В тот же день Алексей Петрович почувствовал приближение своей кончины. Государь поспешил к нему и разговаривал с ним около получаса. Ночью монарх хотел вторично посетить его и садился уже в шлюпку, когда донесли ему, что царевич скончался.

По повелению царя тело усопшего было выставлено 28 числа в Троицкой церкви: в течение трех дней народ был допущаем ко гробу, а 30 числа в Петропавловском соборе совершен печальный обряд погребения, в присутствии монарха, всего Двора и министров. Слезы великого Петра оросили хладный труп Его несчастного сына. Скорая кончина царевича оставляет нас в неизвестности о том: как поступил бы царь-[C. 223]отец с преступным сыном, если бы сын сей остался в живых? но чувства Монарха, изъявленные им при одре больного, умирающего Алексея Петровича, дают нам право с достоверностью предполагать, что монарх простил бы его, лишив только трона.

Обвиняют русских вельмож в том, что они содействовали осуждению царевича из опасения, дабы не впасть в мрак невежества, из коего исторгла их мощная десница великого преобразователя; обвиняют и кроткую Екатерину в ненависти ее к своему пасынку.

Но вельможи рyccкиe были слишком высокомерны для того, чтобы иметь подобные опасения: оправдание Екатерины заключается в известном свету, незлобивом характере сей монархини. — Да и кто бы дерзнул помыслить руководить в чем-либо Великим Петром, который легко мог прозреть и наказать своекорыстные замыслы?

Вспоминая о той ужасной возможности, когда бы Алексей Петрович, слабый духом, наследовав трон мудрого своего родителя, был ревностным поборником древней тьмы и разрушителем столь достохвальных ко благу настоящего поколения преобразований, — мы должны благодарить провидение, спасшее Poссию от этого бедствия и сохранившее великое создание великого монарха!

Собственные показания несчастного царевича освобождают как родителя его, так и наставников от упрека — в небрежении о его воспитании. Обер-гофмейстером царевича был назначен князь Меншиков, в oтсутствие ко-[C. 224]его должность cию занимал дядя государя Лев Кириллович Нарышкин. Барон Гюйссен вступил в звание наставника великого князя, когда сему последнему было 12 лет и 3 месяца от рождения: важный труд образования царевича начат довольно рано, но, к сожалению, был бесполезен.

Кончина Алексея Петровича ускорила окончание суда над соучастниками его, наказанными за свое ослепление сообразно правилам того века. [C. 225]



Орфография и пунктуация текста приближены к современным нормам правописания, но для сохранения звучания языка первой четверти XVIII века и авторской речи отдельные слова и выражения оставлены в характерном написании той эпохи.

Мировая художественная культура XVIII в. (первая четверть)
Литература XVIII в. (первая четверть)
Музыка XVIII в. (первая четверть)
История XVIII в. (первая четверть)

« вернуться

версия для печати  

Rambler's Top100 Союз образовательных сайтов

Российский общеобразовательный портал - Лауреат Премии Правительства РФ в области образования за 2008 год
Обратная связь
© INTmedia.ru


Разработка сайта: Metric
Хостинг на Parking.ru
CMS: Optimizer